Мирослав сощелкнул желтый лист с рукава. Распрямил прут, поцарапал ногтем краску — зеленая, крепко держится. Вот он и дошел до вандализма, а как тут не дойти! Вспомнил, как места себе не находил, когда к Ясне перевели Лешак. Непонятная ведьма — молчит, кривится, зыркает, вроде все думает: зарезать тебя или отравить. Или взорвать вместе с коммуналкой. Обошлось, сдружились, хотя виду при нем не подают — таятся. Он уже почти совсем выдохнул — и на тебе. Теперь у Яси на соседней койке — душегубица елисеевская. Выученная, ловкая, буйная. Совсем молодая, а значит — злобная. Если Елисей научил её хотя бы половине того, что умеет сам, — она очень опасна. Будет мстить шпионке Полянской за погибших братьев и сестер по дружине? Может. Перережет соседкам горло, в угаре ночного кошмара решив, что снова в плену? Да запросто! Решетовская — не Лешак, эта думать не станет, придушит сразу.
Мирослав вытянул руку — ладонь ходила ходуном. Рано. Нужно успокоиться. Себя угробит — ей не поможет. Выдохнул. Нервы за последний год стали ни к черту. Мир встал, подошел к качелям. Перехватил пальцами перекладину. Подтянулся. Пять, восемь, десять, пятнадцать. Он стал бы звездой в ненашинских спортивных залах. Семнадцать, восемнадцать. Если бы был настолько глуп, чтобы туда ходить. Девятнадцать, двадцать один, двадцать пять. Завтра у нее шея будет черная. Двадцать шесть, двадцать семь. Или синяя, если Лешак водки не пожалела.
Ясину шею, тонкую, гладкую, под рыжими волосами, он помнил. Губами и ладонями помнил. Теплая кожа пахла сосной, у правой ключицы темнела родинка, слева вена билась. То тихо, почти неощутимо, то быстро и звонко. Тридцать, тридцать пять…
Ветер махнул, вскинув от земли первые опавшие листья. От мусорных баков принес мерзко-кислый запах, от дома, где навечно осуждена жить предательница Ясна Полянская — что-то затхлое и горькое, от чего хотелось рычать и хрипеть, словно на горло дикий зверь упал. Сорок, сорок три…
Где-то в районе семидесятого счёта надзиратель поймал себя на мысли, что близок к спокойствию. Насколько вообще возможно спокойствие в жизни, в которой есть Яся.
Он спрыгнул на землю, отряхнул покрасневшие ладони. Оглянулся. Стемнело, это хорошо. Протянул ладонь — не дрожала. Одним махом прыгнул обратно на перекладину качельную и тут же, бросив руки вдоль тела, кинулся оземь. И через миг в холодные сумерки замызганного двора взмыл ширококрылый орлан. Огромный, голова темная, хвост белый, клюв крепкий. Орлан едва заметно взмахнул крыльями и пролетел над крышами к тополю, который тянул ветки в девичий каземат. Был там у него сук давно облюбованный. Комната как на ладони, а его самого толком и не видно в темноте. Сиди хоть всю ночь — что он, впрочем, часто делал. И теперь, вероятно, придется снова.
Мирослав устроился на тополе, взъерошил перья, уложил крылья, повернул к окну заключённых круглый жёлтый глаз.
В каземате было тихо и светло. Из девчонок — только Решетовская. Душегубица спала, пристроив руку под щеку, почти спокойно спала, не дергалась.
Всё-таки, хорошо, что он запретил им занавески. Давно ещё, до Лешак, когда Яся была здесь одна, тихая и растерянная. Она послушалась беспрекословно, сдёрнула плотные шторы, видавшие до неё, вероятно, не одно поколение. Не задала ни одного вопроса, ничего не заподозрила в обречённом своем настроении. Лешак — та сразу вывела бы его на чистую воду. Чем, спрашивается, могли помешать надзорщику шторы, если бы он не намеревался прописаться на тополе? Конечно, она что-то поняла бы. Зоряна Лешак была одной из самых знаменитых учёных их мира — сначала восторженно знаменитой, потом — печально. И даже отнятый утробный огонь не отобрал у неё всего её недюжинного ума.
Мир не хотел знать, каково это — жить без волшбы. Яся перестала понимать звериный язык, почти совсем. Лешак могла написать разве что курсовую работу по химии (так вроде бы здесь задания называют?) для местного замшелого вуза. Решетовская всё ещё неплохо дралась, но — он уже знал от соседей — падала на каждом шагу. Как жил бы душегуб Мирослав Соколович, если бы падать пришлось ему?
Тренированное тело, скорость и внимательность, ловкость, бесстрашие, выдержка — это было всё, что он сам себе заработал и что из себя представлял в свои неполные тридцать лет. Забери это — и Мир будет только сыном своего давно покойного отца. Человеком, который может обратиться в птицу в любом из миров. Не так уж и много, если подумать. Совсем мало.
На спинке огняныной койки сидел попугай, как бишь, Лешак его зовет? Воробей? Точно, Воробей. Старый, умный, насквозь волшебный жако — он удивлял соседей остроумием, но жители коммуналок не так часто видели дорогих попугаев, чтобы их нельзя было обмануть. Жако все такие, дамы и господа, — с умом трехлетнего ребенка. Нет, читать он не умеет, это же птица! Да что вы, он говорит наугад. Просто выходит удачно. Да-да, нет-нет.