За эту курицу Лешак получила два дополнительных года.
Попугая Мирослав не любил, впрочем, он всю живность в этой коммуналке недолюбливал. Веры этим хвостатым не было никакой. Вообще, толковый кот здесь был только один — разноглазый Яшка. Лечил, успокаивал, появлялся всегда вовремя и к месту. Рыжий Теофил и черно-белый Охламон — те так, для мебели. Не лечат, мышей не ловят, пауков пугаются, под ногами путаются. Но Яся всех их тискала и всех кормила. Как соседи уезжают, так вечно:
— Ясенька, присмотришь за моим? Покормишь? Поиграешь?
Присмотрит, покормит, поиграет, уберет, да ещё и сидеть ночью с тем Охламоном станет, ой, он же, бедный, скучает! Да где ее носит, блаженную эту?
Орлан спустился на подоконник, с трудом устроил большое птичье тело, и уцепившись когтями в жестяной козырёк, привычно постучал клювом по раме распахнутого окна. Что он делать будет, как придут холода, и Яся снова окно закроет?
Попугай скосил круглый бледно-голубой глаз, демонстративно повернулся к гостю красным хвостом. Орлан снова постучал, уже настойчивей. Воробей хвост распушил. Он Мирослава не любил в открытую, но и ведьмам не сдавал — смекал, что к чему. Замолкал, лишь только надзорщик появлялся в комнате, на люстре пристраивался, глаза щурил и явно клювом в темя Соколовичу целил. Ну и леший с ним, лишь бы не наглел сильно. Орлан клекотнул. Не громко, но выразительно. Попугай в ответ обреченно присвистнул, повернулся и совсем по-человечески скривился.
— Лети-и-и. Лет-ти, служ-ж-ж-ж-ив-в-в-ый, — хрипло рявкнул, — не обломит-ц-цс-ся.
Ах ты, гусь ощипанный! Орлан от души приложился клювом о стекло, то задребезжало. Твою ж кикимору налево, едва в раме держится! Зима придет, девчонки в кровати вмерзнут! Соколович взглянул на Воробья так, что у того перья вздыбились.
Попугай тяжко вздохнул, перепорхнул на подоконник, цапнул когтями какого-то жучка. Повернул к орлану голубой наглый глаз, показательно хамски отряхнул перья. Словно делая большое одолжение, прохрипел:
— На чер-р-р-ор-ной, служ-живый, на чер-р-рной, — и снова отвернулся.
Мирослав оттолкнулся лапами, взмахнул крыльями, вспоминая, как проще перелететь к черной лестнице и не задеть крыльями ветки тополя. Деревьев рядом с тем окном не было.
Прилетел. Пристроился на изогнутую расшатанную водосточную трубу, заскрежетал когтями, уцепился, взмахнув для равновесия крыльями. Поблагодарил того блаженного, который Ясин дом «гармошкой» построил — видно «черное окно», и его самого, правда, видно, но только если выгнуться хорошенько. Яська сидела на подоконнике и обнимала колени. Она всегда любила на окне сидеть. Он тоже любил — целовать её там удобно было. От виска к губам. От губ к… Орлан моргнул. Ясин профиль в темноте через стекло расплавился воспоминаниями. Теми, старыми. Сладкими. Буйными. Страшными. К которым прикоснешься — то ли сгоришь, то ли замерзнешь. Насмерть.
Как любил. Как ждал. Как искал. Как боялся за неё. Как…
Мирослав дернулся — там, на черной лестнице, к Ясе подошла Лешак. Ткнулась подбородком Полянской макушку, подула в волосы.
Соколович только усмехался в бороду, каждый раз глядя, как холодна с подругой Зоряна, когда он трижды в неделю приходит с проверкой. Если б не наблюдал за ними с того самого сука на тополе — точно бы поверил, что отношения у сокамерниц так себе. Права ты, старшая ведьма Зоряна Лешак, не нужно все карты сдавать сразу. И потом не нужно. Пусть надзиратель думает, что предательница и детоубийца еле терпят друг друга. Мало ли что. Пригодится. Хотя бы в сговоре не заподозрят и не разлучат, расселив по другим казематам.
Орлан на хлипкой трубе дёрнулся и чуть раскрыл крылья, ловя равновесие — за стеклом Ясна поднесла его перо к огню. Впрочем, давно пора.
Одно перо забирало у него один день жизни. Зато могло спасти, если совсем-совсем худо. На синяки и мелкие порезы пёрышки работали совсем худо, зато переломанные пальцы и челюсти лечили быстро. У всяких рыжих ведьм, лежащих в беспамятстве в каменном мешке. Если бы его отправили в опалу и ему показывали, переломанная Яся на гнилой соломе была бы одним из самых страшных его кошмаров.
До самой смерти он будет помнить тот день. День, когда им сказали — победа наша, душегубы! Мы смогли, мы сумели! Завтра напишем, протрубим, объявим всем, а пока — вино, девки, танцы! Гуляй, душа! Мирослав Игоревич, а вот вас попрошу, на минуту, буквально на минуту!