Хмельной от радости и гордости Соколович шел по коридорам крепости, от шального гула товарищей в глухую темень казематов, вниз по лестнице, мимо каменных мешков, кивая, улыбаясь, подмигивая, слушая вполуха о том, что нужно подлечить одну девку. Стражники перестарались, а ей на допрос завтра, нельзя ж, чтобы так… Но вы ж поймите, кошмарный экземпляр, спала с капитаном ненашей, поставила в размен наших бойцов, сдала местоположение наших лечебниц, наших оружейниц, наших… не выдержали витязи, перестарались…
— Да, да, конечно, — кивал Мирослав, особо не вслушиваясь. Он не думал, откуда высокий худощавый старец знает о даре, полученном им от отца. У старца на пальце был золотой перстень с тайным знаком, такой же, как у Мира, — и этого всегда казалось достаточно.
— Проходите, Мирослав Игоревич, — перстень мигнул, распахивая дверь в сумрачный каменный мешок. Гнилая солома на ледяном полу, гнилая вода в погнутой кружке. В углу скорчилась тонкая фигурка, мелькнуло лицо, занавешенное светло-рыжими волосами.
Чья-то рука с грязными ногтями зацепила такие знакомые волосы в пригоршню, вскинула девичью голову ему навстречу.
Ясины прозрачно-черные глаза моргнули, не узнавая.
Ясин голос прошептал: «Холодно, пожалуйста, очень холодно».
Мирослав не шевельнулся.
— Пальцы, челюсть, лицо, ребра, почки, — журчал рядом с ним голос старца, — мальчики перестарались, но вы тоже поймите…
— Пойму, — Соколович, удивляясь своему оледенению, кивнул и повернулся к собеседнику. — Пойму. Если разрешите присутствовать на допросе. Хочу послушать.
— Конечно, — волхв расслабился, понимая, что правильный Соколович в этот раз не станет выговаривать о чести, совести, обращении с арестованными. — Понимаю ваше недоумение, ведь на вид — сама невинность! Кто б знал, что она два года капитану ненашей всё о наших дружинах да обозах в клюве носила! Вы, главное, вылечите, тут пальцы все переломаны, лицо ужасное, а допрос завтра, проверка будет…
Коричневое перо летало над Ясиной фигуркой. У Соколовича не дрожали руки, не дергались губы, он был совершенно спокоен. Обычное дело, он лечил её десятки раз. Как только они познакомились, Яська сожгла руки чуть не до костей — на погосте о волшебную крапиву. Как-то он нашел ее у печки, скрюченную в три погибели — двуглавая лягушка языком пригладила. Он лечил жуткие царапины от медных когтей той невесть как затесавшейся в их мир демоницы, как бишь, ее? Жезтырнак? Злобная тварь тогда располосовала неугомонной Ясе спину.
Всю войну Мирослав Ясну не видел. Не знал, где она, с кем, что делает. Он только знал, что жива. О смерти у них свой договор был.
В дни победы, наполненные всеобщим ликованием, Мирослав Игоревич Соколович через прозрачную стену допросной глядел на Полянскую Ясну Владимировну. Слушал обвинения. Смотрел, как ее за шею волокут в каменный мешок. Понимал, что следователь куплен, что послухи куплены, что судья будет куплен. Что у него одна надежда — на духа, на абсолют Прави, на честь, на совесть, на истину, на приговор. Правь никогда не ошибается. Правь никогда не ошибается. Правь. Никогда. Не ошибается.
Ясю признали виновной и приговорили к жизни у ненашей. Без волшбы. Без возможности выехать за город, пусть даже в лес или на реку. С полным правом показывать когда и что пожелают. И так до самой смерти. Мирослав плохо помнил тот день. И ту ночь. И следующий день тоже. Он дышать, казалось, начал только тогда, когда его назначили к ней надзирателем.
У него всегда было с собой всё, что могло помочь или пригодиться Ясне, и обязательно одно пёрышко — на случай. Однажды, уже тут, у ненашей, Ясна руку сломала. Он пришел — а рука плетью висит, Яся слезы глотает, твердит, что со стула упала. И к себе его не подпускает. Оставил бы ей перо, пусть бы без него, да для этого дела всегда двое нужны. А до ночи, когда можно будет её присыпить да вылечить, ещё часов восемь. Он плохо помнил, как поймал в коридоре Семицветика, как деньги совал и просил, чтобы быстрее, чтобы ей легче стало, чтобы…
Светка даже обиделась — дикий вы человек, говорит, я уже обо всем договорилась, в больницу Владик подвезет, из больницы Миша подхватит. Потом Яську коньяком с медом накачаем и спать уложим. Но деньги не лишние, давайте, конечно.
Соколович сквозь разноцветную соседку смотрел и думал — другим летом Яся с рябины высоченной упала, он ее подхватил и на землю поставил. А тут какой-то стул.
Когда Яська ещё в каземате сама была, без Лешак, она вообще никогда не закрывала окно, даже в холод — прикрывалаи только. И Мирослав, с тополя глядя, как ведьма заматывает руку бинтом (порезалась), как поливает разбитые колени йодом (соседка одолжила), как шепчет что-то разодранным горлом (простудилась), просто дожидался, когда Яся засыпала. Пикировал на подоконник, бился о пол, становился собой, втыкал сонную булавку ей в волосы. Брал за руку, доставал перо. Долго лечил, долго смотрел. Не залечивал до конца раны — чтобы не догадалась. А потом к Ясе перевели Лешак, и кончилась его вольница. Зато Зоряна о рыжей ведьме могла заботиться куда лучше, чем он.