Орлан глядел, как на черной лестнице Яська сползла с подоконника и спустила кота с колен. Как Зоря сурово нахмурила брови, что-то выговаривая подруге, а та рассмеялась в ответ и ушла. Мирослав щелкнул клювом, резво перелетел на тополь. Смотрел, как Яся заходит в комнату, бросает нервный взгляд на Огняну, как стряхивает на пол джинсы, ложится, замотавшись в одеяло. Облегченно клекотнул, когда Зоря после минуты сомнений потащила свою кровать к койке подруги.
Мирослав тряхнул приоткрытыми крыльями. Он может просидеть здесь всю ночь. И будущую, и десяток за ней. Каждая следующая увеличивает шанс, что Решетовской покажут её самый страшный кошмар, и что она в этом состоянии вытворит — даже Жива сама не знает. Но что-то подсказывало ему — забираться под кровать, как Яся, елисеевская душегубка будет едва ли.
Густую яркую синеву сентябрьской ночи резанули острые птичьи крылья. Прочь из тяжёлого города под налитым небом, к заброшенному заводу на окраине. Камушек в воду — пропуск. Холодная вода, приветственные крики дежурных гарцуков. Снова на крыло, к высокому белому терему, в котором он был уже однажды — двенадцать лет назад, со страшной вестью.
Дверь приотворилась не сразу. Хозяин терема поднял в удивлении бровь, освещая свечой и себя, и Мира. Вернул меч за пояс.
— Не мог просто прийти и сказать? — спросил Мирослав с упрёком.
Глава 11. Терем
Дорогие дамы и сиятельные господа, к книге вышел буктрейлер, приглашаем ознакомиться! Кто найдет кадр с улыбкой Мира - тому пряник!
В высоком терему Глинских, старинном, огромном, срубленном на большую семью, было тихо, темно и гулко. Не затхло — много лет из деревни раз в седмицу захаживала молодуха прибирать пыль, изгнать сырость да протопить зимой печь, но никакая чистота никогда не будет пахнуть жилым домом. Не было духа ни человечьего, ни хлебного. На кухне никто не готовил уже долгие годы, и она едва заметно ветшала, будто тосковала. В те редкие дни, когда здесь бывал Елисей, он не утруждал себя, просто покупал в деревне головку сыра, крынку молока да каравай. И то, если успевал.
Сегодня же он прихватил у деда Найда ещё и мешочек иван-чая. И пил его в свете десятка свечей чашка за чашкой, пытаясь унять в сердце разгулявшуюся тревогу. За окном была глухая ночь, кричали филины, а перед Елисеем Ивановичем множились трактаты, и пергамент с заметками был заполнен до половины стремительным лёгким почерком.
Он знал, что делает. Абсолютно точно знал. Все основные возможности, варианты и шансы Елисей обдумал и рассчитал ещё пока мчался с края земли в столицу, узнав о суде над Огняной. Ему оставалось только предпринимать вполне определенные шаги — там спросить, тут подсказать, здесь послушать, договориться, подкупить, украсть, подумать, попробовать. Он уже понимал, что путями особо гнушаться не станет, и едва ли найдется что-то, что он при нужде не сделает ради Огняны.
У него достаточно было и денег, и знакомых, чтобы если не вызволить Огню по закону (Правь же не ошибается, леший её раздери!), то хотя бы бежать с ней. Он знал, как вести себя с властными мужами лучше многих. Он знал и то, что золотые перстни — знаки участников Верви— всё ещё на перстах своих хозяев, хотя война давно окончена, а, значит, он много где может рассчитывать на помощь.
Но тревогу все эти знания не унимали.
Он листал бесконечные книги отцовской библиотеки, нервничал, злился, проклинал на чем свет стоит Трибунал и постоянно одергивал себя — не ропщи, не гневи Пряху. Огняна жива, и это уже диво. Ты спасешь, ты сможешь, ты сдюжишь и это. Глинские покоряются только Смерти. И то не всегда.
Елисей небрежно отложил старинный свиток, с которого совершенно отчётливо сыпалась труха. Сделал несколько быстрых пометок пером на листе пергамента, лежавшем перед ним. Глотнул чаю и скинул кожух — дом был выстужен, но ему стало жарко.
Огня. Ей до чертей подходило это имя. В войну дружинники шутили — огня нет, зато Огня есть, и это почти так же хорошо. Она жила так яростно, так наотмашь, что не полюбить Решетовскую у него просто не оставалось шансов. Она запала ему в душу сразу, на той лесной дороге, где пыталась срезать у Елисея кошель. Огняна была тогда ещё нескладной юнкой, почти чадом, но будущая девичья гибкость уже скользила едва заметно в каждом движении, во взмахе темных ресниц, в гибком стане, в красоте перекинутой на грудь темной тяжёлой косы. Он так залюбовался на это диво — женственность за шаг до начала, что едва не проворонил кошель. А когда у самого пояса, едва успев, поймал тонкую, ещё детскую руку, понял — эта хитрая лесная мавка была одного с ним поля ягода. Из такой — ловкой, смелой, яростной — будет славный душегуб. Лучший. Равный мужчине. Равный ему, Елисею.