Елисей Иванович ловко спешился, не выпуская детской руки, и шуганул босоногого мальчонку, который думал, что помогает Огняне отвлекать путника. Она дернулась, но где там воробью тягаться с волком.
— Какого роду-племени? — спросил он строго. — Людского аль ведьмачьего?
— Говорят — ведьмачьего, — задрала нос девчонка.
— Докажи, — потребовал он и свободной рукой вынул из кошеля монетку. — Что можешь?
Девчонка мотнула головой, посмотрела на несостоявшуюся жертву ограбления просительно, но ведьмак был непреклонен.
— Сделай что-нибудь — отпущу, — пообещал он.
Решетовская снова мотнула головой.
— Ну же! — тряхнул её душегуб.
И тогда Огняна весь свой страх, или злость, или что там у неё было, одним яростным взглядом направила в монетку в его пальцах. Металл раскалился, Елисей удовлетворённо улыбнулся и подбросил монетку в воздух. Огняна ловко поймала освобождённой рукой и не поморщилась от жара.
— Учиться хочешь?
Она хотела. Всегда и всего: жить, учиться, сражаться, бежать, спасать и командовать. Не хотела только одного — признаний Елисея. Даже его сердце она, в конце концов, приняла, а сказать важное и заветное — не позволила. Дикая. Мавка.
На то, чтобы забраться под кожу к Елисею Ивановичу, ей не потребовалось времени вовсе. На то, чтобы признать это, у наставника ушло несколько лет. Но ни одного дня он не видел в ней всего лишь очередную юнку из многих и многих, выученных им. Огняна всегда дерзила ему чуть более, нежели другим, и ни разу не получила от него наказания. Елисей лишь усмехался да качал головой — не сотворить из ежа белку, как ни наказывай. Переиначить Решетовскую можно было только сломав, а ломать это чудо он не позволил бы никому.
Всё, что в ней выводило из себя прочих обучателей, ему нравилось. Может быть, потому что до того, как обрести выдержку и выучку, он и сам был таким — воплощением свободолюбия, ярости и жажды жизни.
Елисей Иванович, по праву в тринадцать лет возглавивший дружину, к моменту встречи с Огняной ощущал себя стариком. В осьмнадцать молодцы идут в первый бой — а он уже бросил дружину и сбежал в лес обучать юнцов. Да сбежал так, что не оставил за собой ни близких друзей, ни милой горлицы. Скучны были те горлицы и постны.
Елисею было радостно и легко обновиться, начать жизнь заново, душевное одиночество не тяготило его. Правда, и огня прежнего не было — он будто выполнил всё, что для него припасла Пряха, и удалился на заслуженный покой.
Решетовская разнесла его покой к полудницам.
И дело было даже не в том, что она раз за разом попадала в какие-то передряги, испытывала его терпение своей дерзостью и звонким заразительным смехом, то и дело звеневшим над лагерем. Она притягивала его взгляд. Манила бьющей в ней жизнью. Бросала ему вызов. Удивляла. Восхищала. Верила ему и в него — да никто за всю жизнь так в него не верил!
Каждый день Елисей напоминал себе, что перед ним ещё юнка. Ей нужно было позволить вырасти, раскрыться, развернуться. Не сжечь её чистоту прежде времени мужскими страстями. И всё равно Елисей Иванович позволял Огняне вертеть собой как ей вздумается. Не умел и не хотел ей отказывать, и бессердечное кареглазое существо с удовольствием этим пользовалось.
Дикарка, что с нее взять.
В высоком темном терему Елисей Иванович встал, взял подсвечник и принялся изучать очередную полку, заставленную неровными рядами книг. Ах, как бы ругалась маменька — по росту надобно книги ставить, не пряники. Вещь дорогая, ценная.
Наконец, он нашел, что искал — сразу несколько книг ненашей об их законах. Чем черт не шутит, иногда нужно посмотреть и по-другому. Ему сейчас всё сгодится.
В дверь постучали в тот самый момент, когда Елисей, всё ещё держа в руках подсвечник с одинокой толстой свечой, сгружал прижатые к груди книги на стол. Душегуб удивился — гостей он не ждал вовсе, а уж в такой поздний час — и подавно. Елисей быстро подпоясался мечом и, дыханием зажигая по пути свечи, отправился в сени. В двери снова заколотили, на этот раз настойчивее. Время близилось к полуночи, и столь поздний визит едва ли мог быть дружеским.