Ошибся он или нет, понять было невозможно даже открыв двери. На крыльце стоял Мирослав Соколович в одежде ненашей, и лицо его было по обыкновению каменным. Длинные волосы, собранные в душегубскую косу, шевелил холодный ночной ветер.
Елисей Иванович изменился в лице, но справился с собой, не показал ни своего удивления, ни горькой искры воспоминания. Когда в последний раз Мир приходил к нему, единственный наследник рода Глинских узнал, что отныне он — последний из рода Глинских.
— Не мог просто прийти и сказать? — спросил Мирослав вместо приветствия, и голос его был осуждающим.
Елисей усмехнулся, вернул меч за пояс.
— А сам бы ты смог так меня подставить? — уточнил он спокойно и ровно. И на самую малость, на совершенно неуловимую ноту — снисходительно.
Мирослав побуравил взглядом боевого товарища. Не смог бы. Помочь Глинскому встретиться с его зазнобой — это получить как минимум взыскание. А если учесть, что работа надсмотрщиком — это в случае Соколовича уже взыскание, то дальше его ждал только Трибунал. По сравнению с этим потеря двух камней-ключей к Колодцу (кто их там считает!) и медовуха на службе — грехи почти невинные. Из двух подлостей Елисей выбрал для товарища меньшую. Слабое оправдание, да всё же.
Мирослав Игоревич покачал головой — нет, я бы не выбрал другого пути.
— Тогда входи, — Елисей отступил на шаг. В голосе его было спокойное дружелюбие, настолько аккуратное и вежливое, что, будь Мир чуть менее распаленным, он заметил бы. — Если честно, я рад, что всё прояснилось. Не скажу, что мне по нраву обманывать тебя. Как ты узнал, что я дома?
— Сороки на хвосте донесли. Буквально, — Мирослав по старой душегубской привычке огляделся — нет ли соглядатаев, вошёл и прикрыл за собой двери в освещенные свечами сени.
В большой библиотеке, где до этого трудился Елисей, стояло ещё десятка два негорящих свечей. Обычно их не зажигали — не самое безопасное соседство для ценнейших книг. Потомок царского рода вошел в горницу, пропустив гостя. Остановился посреди комнаты, едва заметно подул на стоящие вдалеке свечи, справа и слева, и светлица сама собой проступила из мрака. Полки с книгами— во все стены до самого потолка. Лавки, крытые вышитыми покрывалами. Подсвечники в рост человека. Свирель, цимбалы и лютня на одной из лавок — Мир не удивился бы, если бы оказалось, что Елисей умеет на них играть. Сапоги тонкой кожи — не скороходы ли? Огромный стол, неаккуратно заваленный книгами и свитками сразу двух миров. «Слово о Прави», «Устав», «Свод», «Уголовный кодекс», «Сказание о дружиннике Мстиславе Бояновиче, коий…»
Елисей за взглядом Мира проследил, но ничего не сказал. Он нарочито не таился, не показывал даже намека на слабость или волнение. Собирает всё, что может помочь ему вызволить Решетовскую? Да, собирает. Странно было бы, когда бы это не так было. Тем более, что Мирослав всё понял. В общем-то, дурак бы не понял, но вчера вечером шальному взвинченному Елисею было не до тонких игр с боевыми товарищами. Он рассчитывал освободить Огняну в ближайшие недели, а в Соколовском угрозы не видел. Просто вчера не желал ставить его перед выбором: долг или товарищество.
Но за бесконечный сегодняшний день Елисей совершенно ясно понял — врагов вокруг больше, чем кажется. Следовало быть осторожным даже с бывшими товарищами, тем более, что Мирослав пришел к нему сразу с двумя козырями. Он знал об Огне и о том, что Елисей, по сути, нарушил закон и втянул в это Решетовскую. Елисей Иванович Соколовичу не то, чтобы не доверял. Просто сейчас не был уверен, что откровенность принесет пользу хоть кому-нибудь. Что откровенность вообще возможна в тех обстоятельствах, в которых оказался Елисей.
Они были боевыми товарищами, да не простыми — Елисей вытолкнул Мира из-под стрелы, Мир через несколько лет снял ненашенского снайпера, целившегося в Елисея. Всё это было очень давно, до войны с ненашами, но такие услуги быльём не зарастают. Они бы, может, общались и ближе, но ведьмаки познакомились, когда молодой дружинник Мирослав принес воеводе Елисею, юноше пятнадцати лет, весть о гибели родителей. Сам по себе Соколович не имел никакого отношения к двум пулям, оборвавшим жизни старших Глинских, хотя и был тому свидетелем. Вот только горечь и неловкость, пусть едва заметные, так и остались между душегубами, и никак не проходили.
Елисей Иванович с лёгким равнодушием отстегнул меч и положил на длинную лавку у стены, укрытую красивым тканым половиком. Кивнул товарищу садиться на стул с высокой спинкой за заваленным бумагами столом, сам вернулся на своё место напротив гостя. Вообще, стулья были в их мире большой редкостью, но Елисей полагал их крайне удобными, и ещё лет десять назад притащил краснодеревщику чертёж из мира ненашей. Бедный мастер мучился почти неделю, но мебель вышла на славу.