— Как догадался? — поинтересовался Елисей беспечным тоном. Спросил он скорее из любопытства — серьезных поводов подозревать Мира у него со вчерашнего вечера всё же не прибавилось. На перстах его гостя блестели те же два кольца, что и у Елисея — тонкое витое серебряное и массивная золотая печатка. И последнее Елисея Ивановича скорее не радовало, нежели ободряло.
— Бумаги её сегодня видел, — надсмотрщик тоже был спокоен до предела. С его характером это означало, что Мирослава Игоревича можно было случайно спутать с каменным истуканом с Лысой горы.
Наставник кивнул. Думая только о том, как скорее увидеть Огняну, он просчитался — глупо и беспечно. Напоил Мира, вытащил у него из кармана два пропуска в Колодец — маленькие гранитные камушки, ограненные под диамант. Это было не сложно, душегуб — всегда немного карманник. Елисей забыл лишь о том, что Огняна не была рядовой душегубкой из малоизвестной дружины. Её имя, как и его, знали, слышали, писали в берестах рядом. Если бы Мир читал бересты и знал об этом, он бы ещё вчера всё понял и не дал себя напоить. А так Елисей выиграл одно короткое свидание с Огней и проиграл доверие Мирослава. Не сказать, чтобы потеря была смертельной, и всё же — ощутимой.
Соколович сидел перед ним, сложив руки на груди, с обыкновенно каменным лицом, но едва заметно взволнованным взглядом.
— Ты пришел, чтобы дать мне в морду за вчерашнее, или было более важное дело? — спросил Елисей Иванович с лёгкой иронией и постучал по скатерти, застилавшей стол, пальцем.
— Книги бы хоть убрал, — едва слышно, нежно прошуршала скатерть, пытаясь разровняться под тяжёлыми фолиантами, — душегуб и есть.
Мир невольно поднял брови. На столе, теснясь между книгами и бумагами, соткалось из воздуха блюдо с нарезанным овечьим сыром, медом в плошке и краюхами хлеба, да две чашки горячего чая. Елисей благодарно погладил скатерть, а та лишь вздохнула. Мало того, что еды в доме не было, нечего и подать, так ещё и постелил её этот бессовестный мальчишка в библиотеке! А у неё, между прочим, от книжек этих ниточки передавливаются и слеживаются криво!
— Есть дело, — Мир вздохнул и откинулся на стуле. После долгой работы у ненашей стулья он обожал, но в казарме поставить их было негде. — Решетовская сегодня чуть не задушила соседку. Была в бреду, не понимала, что творит, но это не учтут, случись что. Если она ещё раз, — в голосе надсмотрщика послышался далёкий едва слышный рык, но тут же прекратился, — если она покалечит, убьёт, или девки просто пожалуются — ей дадут сверх-вышку.
Елисей не пошевелил ни мускулом, только побледнел, но в неверном свете свечей это было почти незаметно.
— Почему она бредила? — спросил Елисей Иванович, совершенно справившись с голосом.
Дурак и есть, нужно было отцу назвать его Иваном. Забравшись по пожарной лестнице, он заглядывал в окно — Огняна спала. Он уже почти собрался запрыгнуть внутрь, когда в комнату вошли её соседки. Долго о чём-то шушукались, спорили, искали, а потом и вовсе сели ужинать. Елисей вынужден был вернуться домой не солоно хлебавши. Ему и в голову не пришло, что его Огня в этот момент умирала от яда.
— Ты её застудил вечор. А сегодня ей дали антибиотики, конскую дозу, — ответил Соколович.
— Чёрт, — не выдержал наставник.
Ответом ему был твердый взгляд Соколовича. Твердый и самую малость — насмешливый. Елисей расслабился и откинулся на спинку стула, без слов приглашая Мирослава говорить дальше. Надзиратель был сегодня на удивление многословен. Обычно из него лишнего звука не вытащить, и если бы вдруг исчезла человеческая речь, Мир без проблем обходился бы десятком жестов.
— Я всё сделал, она спит, сегодня обойдется без жертв. Но когда ей покажут, Елисей… — Мирослав покачал головой. — Я видел, чему ты её научил.
Елисей упёрся локтями в стол под возмущенный «ах» воспитанной самобранки. Посмотрел на товарища, ожидая чего-то. Но Мирослав молчал.
Двое мужчин, очень похожие — высокие, светловолосые, могучие станом и широкие плечами — они отличались друг от друга так же сильно, как отличается гора от равнины. Елисей был ртутью — подвижной, переменчивой, смертоносной и коварной. Он начинал едва заметно суетиться, когда нервничал, всегда спорил — красиво, умно и выверено. Мирослав не спорил никогда. Он был неподъемной глыбой, а когда нервничал — каменел ещё больше, не давая выхода ни единому чувству.