— Ты видел, чему я её научил? — переспросил Елисей, скептически поднимая брови, давая себе ещё немного времени подумать. — Когда это?
— Четыре часа назад она попыталась сломать мне руку. Честно говоря, я впечатлен — у неё почти получилось.
Елисей кивнул. Помнится, Есении она как-то сломала ногу. И влюблённый в Есеню Пересвет ещё месяц смотрел на Огню волком. Елисей Иванович вдруг выровнялся, стремительно наклонился к столу и прямо посмотрел в светлые глаза душегуба. Это был прямой вопрос, требование, почти приказ объясниться. И мало кто устоял бы против него, но Мир Елисею в силе воли не уступал.
Мирослав смотрел на Елисея спокойно, будто чуть насмешливо. Он уже почти успокоился. Нет, княже несостоявшийся, ничего ты не узнаешь. Думай, что я подарил твоей душегубке один день своей жизни, потому что вспомнил, как ты меня из-под стрелы отбросил. Что мне дорого наше военное братство. Что меня впечатлила девчонка, которая так яростно руки выламывает. Что хочешь думай, в том не много лжи. Только после твоей вчерашней медовухи я б и пальцем не шевельнул ради твоей зазнобы бешеной. Если б не Яся. Решай, Елисей Иванович. Не дай Жива твоя Решетовская кинется, когда ей показывать начнут, я сам ей шею сверну. Не побрезгую.
Тонкая усмешка исказила лицо Елисея Ивановича Глинского. Врешь, Мир, не возьмёшь. Не примчался бы ты ночью из-за Огняны. Да и от пера твоего долго спать, я помню, а ничем другим ты её вытащить не мог. И не волновался бы так, что тебя можно как камень тесать. Зачем пришёл? Загрести моими руками жар — не возиться с Огняной? Хочешь выслужиться и вернуться в душегубы? Не велика честь — надзорщиком как волк степной бегать. Или там кто-то ещё есть в этом каземате, кого ты защищаешь? Или ты — вот гадкая же мысль — имеешь отношение к её приговору и играешь со мной в игры по приказу Верви?
Мужчины одновременно отвели глаза.
— Чаю? — светски спросил Елисей и взял уютную чашку толстой неполитой глины, долго держащую тепло.
— С удовольствием, — так же кивнул Мирослав.
Елисей макнул сыр в жидкий поздний мед, уложил на краюху хлеба. Им обоим нужна была передышка, и Мир последовал его примеру. Трещина между ними становилась глубже и острее, и в этом было что-то полынное.
Сыр был замечательно острым. С упоительно ароматным хлебом, ещё тёплым, с солнечным медом — душегубам было почти покойно в эти минуты общей трапезы. Такая остановка в их сорвавшемся с привязи бешеном мире. Что-то из прошлого — разделить хлеб, кров и тишину. Что-то правильное.
— У меня завтра вечером пир, — первым прервал молчание Елисей. — Приходи.
Мирослав вскинул на наставника вопросительный взгляд. Елисей развел руками — что такого, мы же давние друзья. Соколович кивнул — не то согласился прийти, не то подтвердил какие-то свои догадки. Сунул руку в карман, вынул оттуда гранитный камушек. Покатил по скатерти-самобранке к Елисею. Загорелые исцарапанные пальцы наставника ловко перехватили камень. Елисей коротко поблагодарил, да и то одними глазами, Мирослав же сухо кивнул, попрощался и был таков.
Закрыв за Соколовичем тяжёлые дубовые двери, Елисей несколько раз ударился в них лбом и тихо застонал. Не хотелось даже думать о том, что было бы, когда бы Мир не появился сегодня в каземате, и антибиотики закончили своё дело. Не хотелось — а мысли лезли сами. И картины одна страшнее другой.
Он оплакивал её год, и едва не потерял сегодня. От этого осознания беспомощная ярость мутила разум. Ему обязательно нужно выяснить, были ли антибиотики случайностью. И что вообще произошло третьего дня в Трибунале.
Пока Елисей мчался в столицу, он придумал сразу несколько путей, как вызволить Огняну. И ни одной мысли не было о том, почему это она вообще оказалась в Трибунале.
Не то, чтобы он верил в её вину — Елисей об этом вообще не задумывался. Виновная и не виноватая Решетовская выглядела бы для него совершенно одинаково, и душегубу было настолько всё равно, была ли в её жизни эта проклятая Стрижовка, что в короткие минуты встречи он даже не спросил об этом.
Правь не ошибается — не может ошибаться сам закон, это противоречит сути Прави как измерения. Правь не переспрашивают. Но можно переспросить волхва о приговоре. Подкупить, уговорить, запугать, использовать замечательную выдумку ненашей — шантаж. Ничего из этого не требовало точного знания о том, что натворила или не натворила его лучшая душегубка. Но за целый день в коридорах Трибунала Елисею стало понятно — не всё так просто, как кажется, и ему бы крайне пригодилась правда. В деле Решетовской не сходилось всё — её собственные показания, дружинники-свидетели, коих он не знал, даже имя судьи — и то не могло там стоять. Нужно было спрашивать Огняну, но она спала, хотя он велел ей обязательно быть. А более у Елисея камушков не было. Он бы мог прождать на той ржавой лестнице хоть всю ночь, но его соглядатай должен был прийти к ночи, и пришлось возвращаться. Елисей Иванович, не теряя времени даром, сел за папенькины книги да разослал с деревенским мальчишками приглашения на пир в честь своего возвращения. Ему крайне важно было восстановить отношения с огромным количеством влиятельнейших людей, а ещё показать неизвестному новому врагу, что Огняна значит для него не так уж много.