Камешки Елисей истратил, и теперь, если бы не Мир, вернуться в мир ненашей ему было бы сложно. Пришлось бы ждать у Колодца знакомых гарцуков, уговаривать и просить. На переговоры с духами ветра могло уйти достаточно много времени, возможно, даже дни, а камушки-пропуска, позволяющие этого избежать, добывались не так-то просто. Их выдавали идущим на задание дружинникам, надсмотрщикам да волхвам.
В наличии этого врага он был почти уверен. Пусть не каждая собака в их мире знала, что они с Огней вместе, но давайте смотреть на жизнь без хмеля — на самом верху не могли не ведать. В Верви — так точно. Последнего Глинского даже в глухом лесу не оставят без присмотра, а в войну он и вовсе ни от кого не таился. Не думал, что потомок угасшего рода, отказавшийся делить княжеский престол, сбежавший в лес тренировать юнцов, может кому-то понадобиться настолько, что за его женщиной начнут охоту. И вот же: пришла беда — отворяй ворота.
На этих мыслях Елисей себя обрывал и возвращал на землю. Ну судили. Что, должны были покрывать? Вервь служит правому делу, и преступников покрывать не станет. Ну, не нашли его — так Кошма искала, это он сам не отзывался. Могли искать получше? Могли, но опять же — это не дело Верви. Могли дать приговор помягче? Могли, но с чего бы вдруг? С того, что преступница — зазноба последнего Глинского? Велика заслуга! И всё же дурное предчувствие Елисея Ивановича не покидало. А после визита Соколовича и вовсе отравило душу.
Вервь — тайное общество — была создана за несколько лет до войны. Когда стало понятно, что столкновения с террористами ненашей избежать будет крайне сложно, старейшие волхвы собрали лучших ведьмаков — воинов, дипломатов, волхвов, учёных — всех тех, кто мог остановить надвигающуюся беду. В Вервь не брали волшебных созданий и людей — потомков тех мельников, печников да кузнецов, кто бежал вместе с волшебными. Но после войны Вервь не упразднили, и в душу Елисея закрадывались сомнения.
Душегуб погасил свечи в сенях и вернулся в комнату. Методично разложил книги по полкам, разгладил довольно мурлыкнувшую скатерть. Ратмир сказал бы — ах, командир, дело отчётливо пахнет навозом. Ратмир, вечный прекослов, помог бы ему сейчас. Но кудрявый юнец, обещавший стать выдающимся целителем, покоится в Нави, и тело его вынуто из неподобающей воину могилы и передано священному огню. Но даже сейчас Ратмир не оставит любимого воеводу, не успевшего стать ему другом. Это Елисей Иванович знал абсолютно точно.
Ведьмак обул сапоги-скороходы, безумно ценные, доставшиеся ещё от деда, без раздумий сунул в заплечный мешок первую попавшуюся на полке старинную дорогую игрушку и отправился к сыну.
Глава 12. Деньги
Судя по звуку, что-то ударилось о стену и отскочило. Потом треснуло. Потом щелкнуло. Решетовская дернулась всем своим существом, но сон был слишком тяжёлым, густым и вязким, чтобы так просто отпустить её.
Голос справа возмутился:
— Не тот цвет! И здесь оттенок не тот!
Голос слева угукнул, но как-то без огонька. Зато над головой проскрипело уважительное попугаевское:
— Яа-с-сень-ка наш-чшла зер-р-ркал-ло-о? Яа-с-сень-ка хо-хо-чше-ет плати-и-ичш-шко?
— Хочу! А еще помаду! И сапоги! — снова что-то стукнуло то ли в стену, то ли в пол, то ли в потолок.
Голос рядом возмущался почти яростно. Знакомый такой голос, но вспоминать не хочется, из сна выныривать непривычно тяжело. И совсем не хочется, вздохнула Огняна, вытягиваясь на постели. Ей было тепло, мягко и пушисто. Решетовская вдернула руки из-под одеял — кажется их три? Кто ж это такой щедрый? Одеяла были красивые, ярко-синие в крапинку.
Повернув тяжёлую голову, душегубица смотрела как Полянская кривится перед зеркалом, мажет губы едва заметным кармином и водит кисточкой по щекам. Особого результата не наблюдалось, может поэтому шпионка так с ума сходила? И куда девались её вот эти тихое смирение да услужливость? Неужто за ночь упыри покусали?