«Этот чернявый что, мяту с валерианой ведрами хлещет для спокойствия?» — с уважением подумала Огняна. Она б уже этого обжору малолетнего полоть огород отправила. До обеда. А лучше — до ужина. Боги, как вообще справляться с детьми, если ты не обладаешь зверской силой убеждения кикимор?
— Нет, Данил, Кощеи не едят царевн.
— А что они едят?
Своими знаниями на этот счёт Решетовская делиться не спешила. Все знают — ненаши рассказывают своим чадам глупые сказки о мире нашей. Не стоит их переубеждать. Слушая этот странный разговор, Огняна рассмотрела непривычно освещенный коридор, который изгибался буквой «глаголь» и вел на кухню. Шкаф. Двери в ванну и туалет — крепкие, грязно-белые. Тут вообще все, что было белым, было грязным. Наверное, грязным было вообще всё, но на белом особенно неприятно выглядело. Двери в комнаты соседей разные — от дерева до железа. Стены справа — дырявые, слева — оклеенные цветастой бумагой, местами вздутой. Потолок в лепнине и пятнах. Зато сейчас пахнет деревом. Приятно. И опилки почти по щиколотку. Здорово. Огняна невольно улыбнулась.
Душегубица почувствовала, что кто-то дергает ее за ногу. Опустила глаза. Голодный Данил смотрел снизу вверх очень сосредоточено.
— Мы защищаем права наших клиентов в суде. Безналичный расчет, — сообщил малец. Подумал и добавил, почесав нос:
— Налом тоже возьму, подруга. Оттянемся?
В пол снова постучали. Громко. Клетчатый перестал пилить, вытащил из-за шкафа деревянную швабру, снял с нее тряпку и подолбал в ответ.
Ну ладно взрослые, у каждого грех имеется, — вздохнула Решетовская, — а дети что в этом аду делают?
Из глубины коридора выскочила соседка-Скарапея. Волосы в жгутах вокруг головы, губы краснючие что у твоего упыря, платье с рваным подолом, на одном плече держится, второе голое торчит. Помилуй Жива, что она — совсем нищая? Тогда у Решетовской всё не так уж плохо. Позавчера в коридоре она заглянула в оставленный Елисеем кошель — там было много денег. Не известно, какие вообще у этих ненашей цены, конечно, но Елисей Иванович в жизни своей для Огняны ничего не жалел. Как-то в одном из освобождённых городов он достал для неё горшочек кулаги, кисловатой сласти из солода и ягод. Решетовская обожала кулагу с детства — они с Ладой готовили сами, втайне от родителей. Елисей об этом знал, и выменял этот чудом уцелевший в мире без огня горшочек сладости на свою серебряную ложку.
— Ваня, ржавчину твоей пиле в зубы! Что ты тут устроил? — змее явно распил дерева оказался не по нраву. Как бишь её зовут-то? Не назвать бы змеёй ненароком. За такое и зубы выбить могут, пожалуй, даже здесь.
Клетчатый Ваня отбросил пилу и распрямился, чуть ли не подпирая головой потолок. Парень оказался высок, плечист и хмур. Не обращая внимания на Решетовскую, он рыкнул густым басом:
— Сама сказала — нужны дрова! Продаются только такие!
Дрова продаются? У них нет леса? А и нет леса — не везут мужики подводами? Решетовская переступила с ноги на ногу. Нужно было в ванную, но идти мимо этих ненашей не хотелось. И — чего душой кривить! — очень хотелось понять, что у них тут с дровами.
— Какие дрова? — взвилась змея. — Уголь нужен! Уголь! Я еще конспектов добавлю, хорошо гореть будет!
Решив наконец, что она здесь лишняя, и всё равно ничего не ясно, душегубица тихонько обогнула пререкающуюся парочку и пошкандыбала в ванную. Включила аккурат свое солнышко. Потянулась к своему — кажется! — полотенцу и снова замерла. В белом корыте на ножках, в котором здесь мылись, плавали огурцы. Много. Почти по край. И укроп с чесноком. И еще листья какие-то. Рассеянно ткнула пальцем в мутноватую воду, лизнула палец. Рассол. Надо же. Опять рассол. Поражаясь странным ненашевским обычаям, Огняна отстраненно подумала, что в последний раз, когда она наспех мочила волосы для лицедейством перед Мирославом Игоревичем, в этом корыте по стенкам были развешаны волосы. Черные, кудрявые, чуть ли не горстями. Они его хоть отчистили, прежде чем огурцы сыпать?
Дверь, как обычно, взвизгнула (когда Огняна научится ее закрывать?), и в ванну запрыгнула худенькая остроносая девочка лет десяти с миской разноцветных неопределимых кусочков у груди. Опрокинула миску над той лоханью, которую позавчера поломала Решетовская, кивнула на ванну.
— Привет! Твои огурчики?
— Нет, — Огня призвала на помощь все воображение и выдержку, чтобы быть вежливой. Кто тут у нас кашеварит? — Наверное, даяныны?
Душегубица с интересом смотрела в лохань, называемую, кажется, раковиной. Точно, раковиной. Зачем эта девчонка выбросила туда… лед? Это ж лед? Только странный такой. Пластами, фигурный, ноздреватый, с желтым чем-то.