— Вот зачем ты нужна, — ответил он. — Думаешь, я взял тебя просто так? Из жалости? Мелкую и слабую? Нет, мавка, я не занимаюсь попечительством бедных сироток, я ращу воинов. Я взял тебя, потому что ты едва не стащила мой кошель, а это, поверь, непросто. Я взял тебя за твою силу духа. За то, что ты гибкая, вёрткая и хитрая. А ещё весьма, весьма меткая.
Это было правдой — в стрельбе из лука Огняне не было равных. А вот натянуть тетиву арбалета она до сих пор не могла, хотя и из него стреляла лучше других. И ловкая, ах, какая она была ловкая! Всеволод, мальчишка из соседней с хутором Решетовских деревни, учил юркую как куница Огняну срезать кошели у доверчивых проезжих с большой дороги. И получалось у ведьмы знатно, пока через неделю её нового ремесла спешившийся на помощь двум заблудившимся детям Елисей Иванович не поймал Огняну за руку.
Решетовская подтянула к груди колени, положила на них голову так, чтобы было видно наставника. Тяжелая темная, цветом с кору дуба коса упала на землю. Ведьма несмело улыбнулась и шмыгнула опухшим красным носом.
Елисей отвёл от неё глаза, и лицо его приобрело упрямое выражение.
— К осени занятия в группе будут только по утрам. Днём вы будете работать поодиночке с обучателем. Троих возьмет Корней Велесович, четверых — я. Остальных — Владимир Светозарович и Любомил Волкович.
— Я буду с вами? — спросила Огняна доверчиво, не перебивая, но и не давая ему договорить. Черты смотрящего на огонь Елисея словно ещё больше обострились. Он бросил на подопечную короткий острый взгляд и качнул головой, отрицая. А потом вдруг сказал:
— Будешь.
Без предупреждения он поднялся на ноги и выдернул из земли стрелу. Пламя погасло, сырая весенняя темнота обступила их. Огняна, не понимая, почему вдруг посуровел наставник, растерянно поднялась следом. Подняла накидку и зашагала за ним следом к лагерю. На спине Елисея Ивановича болтались зайцы к завтрашнему обеду, и ни слова, ни взгляда он больше не обратил к Решетовской, не показал особенного к ней отношения, не похвалил больше, чем других и не напомнил более о ночном разговоре. Но эта ночь стала первой вехой, объединившей Огняну и Елисея.
Глава 2. Болото
Над болотом на одной ноте мерно звенели комары, но на островок кикиморы не опускались — даже мелкой мошке не хочется стать начинкой для пирожков болотной хозяйки. Зато прыгали лягушки в огромном количестве и орали так, что заглушали не только комаров, но и людей. По правую руку от островка тянулся ивняк, по левую — ольха и печальные покрученные ели. Между двух густых ив, у самых камышей приткнулся покрытый мхом достаточно высокий шалаш. У входа дымило кострище, на натянутых оленьих жилах сушились грибы.
Рядом с кострищем стояли четверо — маленькая зеленокожая кикимора с седыми торчащими волосами, девочка-пятилетка не многим ниже её, дружинник с копьём и замученная девчонка в простых кожаных штанах душегубов и рубахе.
— И чо теперь? — кикимора Кошма вынула из зубов трубку, выдохнула дым. Сизые колечки моргнули, складываясь в ягодный пирог. Табак был одной из немногих вещей, перекочевавших в мир нашей и оставшихся в нём. Большинство изобретений ненашей не приживалось — ведьмаки и ведьмы были народом консервативным, а волшебный народ — ещё и своенравным. Но табак давал иллюзию покоя, а на кикимор действовал и вовсе умиротворяюще, что после войны было особенно кстати.
— Шиш, зелёные, — недовольно рыкнула кикимора, и лягушки разом умолкли. Звон комаров стал невыносимым.
Огняна бросила короткий взгляд на стража, сопровождавшего приговоренную на исполнение. Каким чудом удалось уговорить его сделать крюк на болото, она так и не поняла. Может, потому что двухметровый усатый дружинник знал — хилая с виду Решетовская тоже когда-то была дружинником, и не абы каким, а душегубицей из отряда Елисея Ивановича. Или потому что понимал — за каждым из воинов после войны есть долги, но не каждый по ним платит. Как бы там ни было, он просто мотнул головой и буркнул: «Десять минут». Пять из них Огня уже потратила, обнимая Светозару и стараясь не плакать на её: «Смотли, смотли, как я соко плыгаю».
Высоко, радость моя, конечно высоко.
Жара над болотом была такая, что хоть ножом режь и на хлеб намазывай. Пахло тиной, водой, чем-то сладким, чем-то горьким, пожелтевшие камыши шептали, трясина хлюпала. На самой ровной иве Кошма завязала веревки с доской — качели для Светозары, и вёрткая девочка уже взобралась на них, оставив взрослых их печалям. Босые ноги малышки то появлялись, то исчезали в узких, ещё зелёных листьях.