Крыльцо их огромного прямого и скучного дома в множество этажей выходило сразу на мощёную дорожку, ограждённую некрасивым простеньким металлическим забором. Ни резных ставен, ни наличников на окнах и дверях, ни разнотравья у дома. Жалкий розовый куст, пытающийся выползти из-под удушающей тени тополей, тонкая полоска земли с совсем одинаковой жухлой травой.
Дорога — тихая, пустая, мощёная будто одним большим камнем. За дорогой такие же дома. Огромная железная повозка — машина, грузник, или как-то так. Они изучали такие с Корнеем Велесовичем, но очень мало. Душегубов учили разбираться в танках да БТР-ах, да и то — только старших и лучших из лучших, кому суждено было однажды попасть к ненашим в армию, на помощь в делах воинских. Огня всему этому выучиться не успела — война пришла раньше. Потом ещё машины, маленький теремок — как лавка, только очень пёстрая и совсем крохотная.
Вообще, яркость красок этого мира неприятно резала глаза. В волшебном мире так и красили дома да ткани по-старинке — кошенилью да подмаренником, пижмой да таволгой. Цвета были нежные, чуть тусклые. Кто умелый — волшбой отбеливал лён до снегового света, но такая ткань была редкой, только для знати. У Елисея водились до войны и платки такие, и рубахи. Огняна помнила их уже засаленными и пропитанными бурой засохшей кровью.
Мимо неё, трезвоня, промчалось два отрока на повозках вроде той, что была у даяныного колобка, только о двух колесах. Решетовская почти ловко отскочила, стала ногой на бордюр, потеряла равновесие, удержала, выровнялась, сплюнула в сердцах. По большой дуге обошла ещё одного наездника на такой же повозке, с огромным яркущим наплечником за спиной, что остановился у их подъезда и сверился с маленькой светящейся коробочкой, на манер такой, из которой у Даяны играла музыка. Свернула наугад вправо и побрела по тротуару.
Дома были справа и слева от неё — огромные, безликие, закрывающие далёкое, голубое ещё вресневое небо. Много-много окон, очень одинаковых и совсем разных. Из окон торчали верёвки для сушки, местами болталось на ветру чьё-то исподнее, перебегали дорогу коты — Огняна в жизни не видала столько котов сразу, сколько здесь за два дня. Мимо прошел мужчина с здоровой собакой на поводке, просеменила женщина с огромными котомками, такая же большая, как и они, но крайне шустрая. Проехала повозка относительно некрупная — легкая машина. Нет, как-то не так. Ладно, вспомнит.
Город ударил в глаза и уши Огняны Решетовской за первым же поворотом. Широкая дорога в несколько полос показалась страшнее поля битвы. Машины разных цветов и размеров носились на сумасшедшей скорости, непонятно какой волшбой не сбивая друг друга. Большая белая повозка с красной полосой выла дурниной, и её пропускали, опять же, как-то умудряясь при этом никого не сбить. Дома вдоль этой дороги перестали быть такими унылыми и однообразными — они были раздражающе яркими, в ужасных светящихся вывесках. Вдоль дороги по обе стороны сновали люди, и они тоже если не спешили, то шли достаточно быстро, не глядя по сторонам. Она, наверное, тоже не глядела бы на такое, когда бы не первый раз видела.
И воздух. Какой тяжелый, ужасный, вонючий здесь воздух! Как следующий день после пожарища. Огняна затравленно оглянулась и подошла к проезжей части. Переходить дорогу было страшно, и Решетовская, поколебавшись, свернула влево, по мощеной дорожке вдоль пёстрых лавок — а это несомненно были лавки. Правда, от вывески вверх они превращались в точно такие же страшные казематы, как тот, в котором она теперь жила. Почему-то ненашам нравились такие дома. Понять почему у неё не вышло ни на уроках Корнея Велесовича, ни в разговорах с Елисеем. Наставник пожимал плечами и усмехался — не знаю, мавка, не пытай.
В огромных окнах лавок мелькали всякие ненашинские товары, применения которым она бы не нашла и за год. Огняна усмехнулась — её можно запускать в лавку, и она бы целый день могла разгадывать странные эти предметы. Вот лавка вся в розовом. Вот — обувь, ну да обувь у неё имеется. Вот пахнет до одури выпечкой.
Есть.
Она страшно хочет есть.
Решетовская нащупала в кармане кошель и смело шагнула в лавку булочника. С нескрываемым удовольствием втянула тонкими ноздрями запах. Выпечка, что-то пряное, и ещё кислый какой-то тон, да то не имеет значения, выпечка! Сдоба!!!
Решетовская покосилась на ненашинскую старушку, выбирающую красивое пирожное, голодными глазами обвела прилавки. Нет, пирожные она не будет. Она их в жизни не ела, и начинать сегодня точно не намерена. Вот бублик! Большой красивый бублик, с посыпкой, почти калач, правда, без ручки, но не страшно. Можно и самой взять, и не страшно, если руки грязные, выбросит потом кусок.