Странно, как ненаши не додумались до ручек на калачах? Бестолковые.
Главное, чтобы бублики назывались бубликами.
Старушка с пирожным ушла, и дородная приятная лавочница вежливо улыбнулась Огняне.
— Бублик, — выпалила душегубка. И добавила уже спокойнее:
— Будьте любезны.
Лавочница на такое обращение чуть подняла брови, но слова не сказала. Взяла тонкий прозрачный пакетик — совершенное чудо, и ручки не надо! — и ловко поместила в него бублик.
— С вас шестьдесят рублей.
Огняна кивнула и расстегнула кошелёк. Вместо ненашинских денег он был туго набит исписанными листами бумаги. «Оксид… …нитрит… …нитрат…» Она слышала сегодня эти слова. И «Сегодня будут деньги» тоже. Да они что там, совсем страх потеряли?! Она, может, и осужденная, а всё же душегубка!
Решетовская крутнулась на месте и бросилась к выходу под удивлённое: «Девушка, вы куда?» На глазах закипали злые слёзы, но выхода им она не давала. Они заплатят за это.
Заплатят.
Глава 13. Квартира
Огняна летела по мощёной плоскими камнями дорожке, задевая ненашей, кричащих ей вслед что-то невразумительное, но явно злое. Мало того, что одна предательница, а вторая — детоубийца, они ещё и воровки! Обычные воровки! И ведут же себя нагло так, хамски. Ничего, она им покажет, почем пуд лиха.
Решетовская безошибочно свернула на улицу, где стоял её каземат, и на бегу была внезапно перехвачена высоким человеком во всём чёрном. Он ухватил её за плечи сильно и больно, а душегубка, осознав нападние, не тормозя — благо, разгон позволял — нырнула ему под руку, вырываясь, и одновременно подсекая врага под колени.
Мужчина устоял, заблокировал её удар, и его рука, скользнув у душегубки под мышкой, ухватила её за шею и чувствительно нажала на позвонки. Решетовская вскрикнула — было больно, и двинуться не было совершенно никакой возможности, если она не хотела сломать себе шею. Враг стоял позади неё, всего одной рукой полностью контролируя Огняну. Одной рукой — это была возможность. Из двойного такого захвата выбраться почти невозможно. Из одинарного — есть шанс.
— Если ты так и будешь кидаться на всех подряд, мавка, тебя бросят в каземат ещё и ненаши, — насмешливо прозвучал над ухом голос Елисея, и горячие губы прижались к её виску прежде, чем сильная ладонь отпустила Огняну.
Решетовская высвободилась и развернулась к наставнику, сияя невозможными своими глазами.
— Ты пришёл! — выдохнула она и почти бросилась на шею Елисею Ивановичу, но тот, вдруг посерьёзнев, удержал её рукой за плечо, а другой повернул к свету бледное лицо Огняны. Мимо них по тротуару промчались на двухколёсных повозках отроки, но душегуб не сдвинулся с места и Решетовской не дал. Он смотрел на след от верёвки, оставшийся у неё под ухом у самой скулы. Провёл пальцем по отметине, и что-то дёрнулось в глубине его светлых глаз. Огняна задержала дыхание. Никогда прежде Елисей не позволял себе так к ней прикасаться, и это пугало и волновало одновременно. Она посмотрела на наставника прямо, не избегая его руки, но не в силах унять дрожь в губах. Ей было страшно от этой внезапной нежности, на которую, оказывается, способен суровый душегуб, но она не шевелилась. Не дёрнулась даже, когда его пальцы прикоснулись к ссадине на лбу — надо же, она и не помнит, откуда. Но ссадина не болела и не мешала, пока её не тронули, и Решетовская удивилась. Позавчера она, помнится, ударилась виском, никак не лбом.
Рука наставника, загрубевшая, загорелая, провела по её щеке, вниз по шее к выступающим косточкам ключиц — туда, где под расстёгнутой джинсовой курткой в вырезе футболки совсем немного виднелся самый глубокий её шрам — от раны на груди. Меч. Это был меч. Она тогда думала, что умрет. Елисей очень осторожно несильно оттянул пальцем ворот, чтобы рассмотреть след, идущий вниз. Огняна от неожиданности и нахальства закусила губу и всё-таки дёрнулась в сторону, отбивая ладонью невозможную его руку. Вызывающе посмотрела Елисею в глаза.
Лицо наставника было сложным — и боль, и сострадание, и нежность, и что-то, похожее на вину, соединялись в нём в странное выражение. Но сердиться на него было невозможно, и Огняна опустила глаза.
— Это… тогда, да? — спросил он, болезненно поморщившись.
Она потёрла давний шрам и кивнула. Тогда, в самый страшный день её жизни. Елисей Иванович не видел, не мог видеть, как она была ранена, значит — рассказали. Володя или Есения, или старый Богумил, помогавший ей. Да кто угодно! Елисей всё ещё оставался там, в мире, где были все их друзья и вся их жизнь, когда Огняну вышвырнули как паршивого щенка.