Наставник тяжело выдохнул и прямо посреди улицы притянул её к себе, прижав к плечу буйную темноволосую голову. Сопротивляться ему было бесполезно.
Странное дело, но идущим мимо ненашам — маме с прыгающим мальчишкой за руку — не было до них совершенно никакого дела. Здесь, по всей видимости, бесстыдством никого не удивишь, и Елисею о том ведомо. Ну, или ему без разницы, что больше похоже на наставника. У него на всё всегда были свои резоны, и чужие взгляды никогда не входили в их круг.
— А это? — спросил он совсем хрипло, склонив к ней голову и снова проведя пальцами по отметине от верёвки.
Его длинные светлые волосы прощекотали её щёку. Дрожащая от совершенно противоречивых чувств Огняна осторожно, но настойчиво оттолкнула от себя наставника, стала напротив него и по-мальчишечьи вытерла нос тыльной стороной ладони. Вздернула горделиво подбородок.
— Вешали. В плену. Недовесили, — отрапортовала она сквозь зубы, чтобы не расплакаться.
Плакать хотелось очень. Наставник был единственным человеком, с которым она могла себе это позволить, и если бы сейчас он снова привлек её к себе, и так сладко касался, она точно бы позорно разрыдалась. Но Елисей Иванович в ответ на её объяснение как-то распрямился, будто развернул плечи, посуровел, озлел глазами, и перед Огняной снова стоял безжалостный воин, полубог-получеловек, такой, каким он был, бросаясь в рукопашную. Никакой нежности не было и в помине. Никакого сострадания, теплого огонька любви и понимания. Злость, и ярость, и ненависть. Он ухватил Решетовскую за руку — единственная телесная близость, которую они себе открыто позволяли в войну, и которая стала им совершенно привычна, — и потащил за собой.
Огняна не спрашивала его, куда они идут. Она, в общем, никогда этого не делала. Елисей Иванович был чем-то совершенно незыблемым пять лучших лет её жизни, и доверять ему безоговорочно было естественным. Потому что если когда-нибудь он предаст её, у Огняны не останется больше веры. Трудно, наверное, остаться единственной опорой для наглой и злой душегубки. Но он сам напросился, она не звала.
Ладонь ведьмака была горячей, и, волоча за собой Огняну, он иногда как прежде стискивал её руку — просто так, дождаться ответного пожатия. «Всё хорошо» — значил этот жест раньше. «Я с тобой». И ещё: «Я всё понимаю».
Он странно выглядел в чёрной куртке и чёрных же широких кожаных штанах, таких почти, как у Мирослава Игоревича. Решетовская это отметила — значит, в такой одежде было удобно, раз сразу двое душегубов выбрали её. И ей тоже надо. В этих пыточных джинсах двигаться совершенно невозможно, особенно когда тебя так сильно тянут за руку. Ну и драться в них она не может, это тоже она сегодня выяснила.
Елисей тем временем вывел её обратно на улицу с лавками, только свернул в сторону, противоположную той, которую выбрала перед тем Огняна. Он всё ещё молчал, значит — злился. Теперь уже Решетовская понимала — он не на неё гневается. Ну, может совсем немного на нее, но больше — на всё остальное. На войну, на ненашей, на себя. Будто он выбирал тогда, отпускать её в плен или не отпускать! Хотелось остановить его, набраться смелости, прикоснуться к суровому лицу, по которому ходили желваки, успокоить и попросить — не сейчас, пожалуйста. Мне хватает и так злости и ярости вокруг, слышишь? Мне хватит! Верни мне себя.
Но она не смела, а они, между тем, пришли. Елисей нажал кнопки на кодовом замке, запустил её внутрь подъезда, отпустив, наконец, руку из железной хватки.
— Третий этаж, — сказал сухо, поднимаясь за ней по лестнице.
На лестничной клетке третьего этажа, на которой, между прочим, не воняло кошачьей мочой и горелыми котлетами, как это было возле её каземата, он вынул ключи и отпер замок. Впустил Решетовскую в опрятную чистую прихожую с — даже она это понимала — очень хорошим ремонтом.
— Елисей, — ведьма повернулась всё-таки спросить, но её остановил полувскрик-полувсхлип:
— Огняна!
Живая, непривычно женственно-округлая Владимира в длинном светлом сарафане бросилась ей на шею. Решетовская не удержалась, всхлипнула в ответ, и две подруги обнялись так крепко, что их нельзя было бы разлить сейчас даже водой. Елисей усмехнулся и прислонился спиной к двери, не спеша разуваться.
— Ма! Сей! Ма-а-а! — потребовал детский голос, обещающий сорваться на плач.