Они смотрели, как внимательно и спокойно Елисей Ратмирович ковыряет кораблик, медленно жуя поднадоевшее яблоко. В младенческих движениях очень отдалённо, едва заметно угадывались настойчивость и упорство Ратмира, и совсем не было нежной порывистости Владимиры.
— Сдается мне, он хочет спать, — улыбнулась Володя. — Больно уж тихий. Пойдём, я уложу его.
— Я точно не помешаю? — Решетовская невольно вытерла вспотевшие ладони о жесткие неудобные джинсы. Сын Ратмира — это было очень больно и очень счастливо одновременно. Радость и горе в одном маленьком чаде, то и дело падающем с неуверенных ещё ножек. Вечное напоминание о юноше-целителе, с которым Огняна сначала сцепилась насмерть, а потом шла плечом к плечу на смерть. Он был первым, кто показал ей, что такое абсолютная дружба, и что действительно в жизни и службе важно. Он был ужасным прекословом и лучшим в дружине баюном. Он был одной из двух самых страшных потерь Огняны за всю войну.
Другой была Лада.
Владимира покачала головой и снова улыбнулась. У неё была совершенно новая, удивительно теплая улыбка. Материнство сделало её плавнее, нежнее и легче. Резкая стремительность, свойственная рослой душегубке, будто немного утихла, сменившись размеренной скоростью. Черты когда-то очень острого лица стали мягче и круглее, и только волосы по-прежнему были настолько тяжелы, что их можно было использовать как оружие в бою.
Ратмиру такая Владимира нравилась бы.
Елисей Иванович вернулся, когда душегубки пили чай на кухне и шепотом о чём-то переговаривались, то ли плача, то ли смеясь. У Владимиры, во всяком случае, глаза были красные, а улыбки у обеих — совершенно счастливые.
Наставник, уже спокойный после долгого отсутствия, внёс на кухню большой белый пакет всякой снеди и оставил на полу, более о нём не заботясь. Кивнул душегубкам — мол, разбирайте.
— А можно я сбегу на час, пока Сейка спит? — взмолилась Владимира, проигнорировав пакет. — Пожалуйста! Хоть подышать без этого разбойника!
Елисей Иванович недовольно осмотрел не слишком подходящий наряд душегубки, подумал, кивнул и протянул ей ключи. Огняна прятала глаза и улыбку - хитрая Владимира нарочно оставляла их вдвоем.
— Дорогу не переходи, — велел он Володе, и Огняна ощутила старое забытое чувство — так спокойно и легко Елисей Иванович приказывал только давно, в стане душегубов. На войне команды звучали уже совсем, совсем иначе. — Пойдешь направо, там всякие лавки, разберёшься. За языком следи, коли что, говори, что ты — а-ни-ма-тор. Запомнила? И чтобы через час была здесь. Часы… Вот, возьми, — он снял с запястья браслет с крохотными часами и отдал душегубке.
Владимира кивнула, бросила на сидящую за столом Огню весёлый взгляд и упорхнула в коридор. Хлопнула входная дверь, стало совсем тихо. Елисей стоял посреди кухни и смотрел на Огняну. Улыбался. Молчал. Ждал.
Она подхватилась, выскочила из-за стола, обвила шею Елисея. Спрятала нос в тёплую его кожу, едва не заскулила от душевной боли, переполнявшей сердце. Душегуб прижимал её к себе крепко, даже больно, но Огне нравилось. Было волнительно, но не тревожно, и очень тепло, и даже — почти спокойно.
Но только почти.
Всё было сейчас для неё новым — и враждебный мир, и целующий её волосы Елисей, даже неудобная одежда, и в этом круговороте наслаждения и боли она совершенно потерялась, не зная, что делать дальше. Жалась к его кожаной куртке, непривычно холодящей кожу редкими заклёпками. Впрочем, кольчуга была к ней менее милосердна, нежели мягкая выделанная кожа.
Елисей отстранился первым, провёл ладонью по щеке душегубки, коснулся большим пальцем изломанной соболиной брови.
— У меня для тебя кое-что есть.
Ведьмак отступил на шаг, оглянулся, вспоминая. Открыл один из верхних кухонных ящиков, вынул маленький горшочек.
— Кулага! — воскликнула Огняна, открывая крышку, и тут же зажала рот ладонью. Поймала укоризненный взгляд Елисея и прислушалась вместе с ним. Но в соседней комнате было тихо — маленький Сейка спал глубоко.
— Ты помнишь! — зашептала ведьма сбивчиво, не зная, что делать первым — обнимать наставника или искать ложку. Не сделав ни того, ни другого, она сунула палец в горшочек и поддела вязкую кашицу. Кулага была свежая, совсем не та засушенная-завяленная на долгое хранение, которую Елисей когда-то выменял на свою ложку.
Душегуб беззвучно рассмеялся и со второй попытки нашёл ящик со столовыми приборами. Подал Огняне маленькую хорошенькую ложечку с длинной ручкой, и ведьма опустила счастливые глаза, принимая её. Ей было очень-очень хорошо, и от этого нежданного счастья хотелось сразу всего — смеяться, плакать, пуститься в пляс, спеть — и поцеловать Елисея. Самой.