Решетовская посмотрела на довольного наставника — боги, а был ли он когда-нибудь ещё таким же улыбчивым? Смутилась, зажмурилась, не в силах не улыбаться, и погрузила ложечку в ароматную кулагу.
Елисей, глядя, как она ест, осознал, что забыл снять куртку, так спешил скорее оказаться на кухне. Сказал: «Я сейчас» и вышел в коридор повесить одежду. Под курткой у него оказалась лишь темно-зеленая футболка — страшно непривычная одежда, обнажавшая его сильные руки.
— Тебе не жарко? — спросил он без неоднозначности.
Решетовская отправила в рот ещё одну ложку кулаги и пожала плечами. Вообще, в квартире очень тепло — наверное, для Сейки нагрели. Но душегуб не жалуется, холодно или жарко. Душегуб живёт, как дают. Жив — и славно. На сортировке золота удобством её тоже особо не интересовались. Огняна совершенно отвыкла думать о том, что о себе тоже можно заботиться.
Она снова легко пожала плечами и поставила на столешницу горшок. Взялась за джинсовку, потянула в стороны и замерла, глядя на Елисея огромными глазами. Вспомнила, что футболка совсем, ни капли не прикрывает шрам на левой руке. Решетовская замерла, сникла, запахнула куртку и уцепилась рукой в плечо, в то самое место, куда когда-то угодила стрела, выдавая себя с головой. Елисей увидит — и снова разозлится. И прощай, радость и улыбки, от которых так хорошо, так спокойно, и так…
Ведьмак посмотрел на девичью ладонь, вцепившуюся в рукав куртки, острым тяжёлым взглядом. Шагнул ближе, ухватил Огняну за воротник, бросил на себя. Удержал за талию, оттолкнул руки, которыми она попыталась закрыться. Зло и бесцеремонно, не заботясь о том, что она о нём подумает, рванул вниз рукав куртки, дёрнул и стянул ещё ниже, обнажая круглый шрам — звёздочку от крестообразного наконечника стрелы.
Елисей тяжело застонал в бессильной ярости своей боли. Обхватил ладонями лицо Огняны, прижался лбом к её лбу, как вечером у подъезда.
— Я должен был тебя защитить. Прости меня. Прости меня, мавка. Прости меня…
Она несмело потянулась к нему — оборвать поток раскаяния в том, что он не мог ни изменить, ни предотвратить. Елисей перехватил её губы, и было в его поцелуе всё — и сочувствие, и горечь, и страсть, и боль, и нежность.
— К лешему тебя с твоими запретами, — прошептал он в самые губы Огни. — Я люблю тебя. Хочешь ты этого или нет, я люблю тебя. И я женюсь на тебе, как только это станет возможным. Ты слышишь меня? Огняна, ты меня слышишь?
Она слышала, и кивала, и страх мешался с восторгом, и нужно было куда-то спрятаться от всего, потому что душегубка была к этому всему совершенно, ни капли не готова. Решетовская отошла на шаг от Елисея, потёрла ладонью лицо. Сняла джинсовку, бросила на стул. Подняла ладонь, без слов прося помолчать. Выдохнула.
— Зачем мне сон-трава, Елисей Иванович?
Она сказала это почти ласково, отчаянно надеясь, что он поймет — она не отвергает его. Просто для неё сейчас всего слишком много. Слишком ярко.
Огняна взяла горшочек кулаги и ложечку, посмотрела на ведьмака. Елисей кивнул, серьезно и понимающе. Он всегда понимал свою маленькую душегубку.
Три четверти часа спустя он сидел на светлом мягком диване, а Огняна, поборовшись с собой, всё-таки легла головой на его колени. Сердце её глухо колотилось от волнения и восторга. Если Елисей и позволил ей пока не говорить об их будущем, то отступать хоть на шаг с отвоеванных земель он не намеревался, и потому держал её голову, бережно касаясь отросших темных волос.
В общем, конечно, ничего такого здесь не было. Застань их кто-нибудь в таком виде на берегу реки в Купалов день, пожалуй, и не бранили бы. Но Огняна никогда и ни у кого не лежала вот так на коленях, и никто не перебирал её короткие, пропахшие укропом волосы.
— Кажется, кто-то из девок облил тебя вчера рассолом, — улыбнулся Елисей.
— Ничего не помню. И вымыться сегодня не смогла, — смутилась Огняна. — Совсем плохо?
Говорили они тихо — в соседней комнате по-прежнему спал Елисей Ратмирович.
— Ты думаешь, после тебя в крови и саже мне хоть что-нибудь страшно? — спросил Елисей Иванович грустно.
Душегуб погладил её щёку, потом — шрам от стрелы. Её отметины не давали ему покоя, и Елисей с непонятной настойчивостью бередил свою боль, изучая их.
— Навылет?
— Если бы, — вздохнула Решетовская. — Вперёд пришлось проталкивать, назад не шла. Это наши угодили, когда брали подворье, где меня держали. Случайно, конечно. Откуда им было знать, что я там.
— Я люблю тебя.
В этом признании было очень, очень много горя. Решетовская положила пальцы на горячие губы душегуба.