Душегуб покачал головой и закрыл дверь. Повернулся к Огняне, несколько потрёпанной в бою с кашей.
— Понятия не имею, как она с ним управляется. Я честно предлагал кикимору пригласить — отказывается, — развел руками душегуб.
— И откажется, — грустно кивнула Огняна.
— Не понимаю, — Елисей покачал головой, обнял Решетовскую за плечи и повел обратно в гостиную.
Огняна посмотрела на него, чуть улыбнулась.
— Это всё, что осталось от Ратмира.
У них были совершенно странные три часа. Они полулежали на диване, обнявшись, переплетая пальцы, и говорили о том, что случилось с каждым за их два года порознь. Тяжёлый разговор это был, со стиснутыми до боли зубами, горькими огняныными слезами, проклятиями и обещаниями.
Елисей рассказал ей всё, кроме того, в какую страшную черноту опустило его известие о её гибели. Как ушел искать её могилу в тот же час, как объявили победу, поздно вечером, бросив дружину на второго воеводу. Огняна рассказала ему всё, кроме того, что произошло с ней в первом плену, как и почему она бежала. Не то, чтобы она собиралась делать из этого тайну, просто было так свежо ещё всё в её памяти, что она зарыдала, прячась на плече у Елисея, и совсем не могла ничего больше рассказать. Он успокаивал, говорил — всё потом, не надо, если не можешь, а сам гадал — что же такое с ней сделали. Что может быть для неё страшнее, чем быть повешенной, а потом с хохотом вынутой из петли, и снова повешенной, и снова вынутой? Да как она вообще могла спать после такого? Ей и показывать не надо, с такими воспоминаниями.
Он целовал её мокрое лицо, и прижимал к себе, и молил богов лишь об одном — чтобы дали ему силы защитить её. Искупить свою вину — что забрал её из дому, что сделал душегубкой, что не уберёг от войны, что…
Огняна, перебирающая два его кольца, серебряное и золотое, будто услышала мысли душегуба, подняла голову.
— Только я ни о чём не жалею. У меня хотя бы были силы преодолеть.
Фраза прозвучала странно, с непонятным Елисею тоном. У неё были, стало быть, у кого-то не было — так это звучало. Но переспрашивать он не стал. Довольно с них на сегодня откровений, пожалуй. И так души наизнанку и кровь сочится.
Он сходил на кухню и вернулся с ворохом всяких вкусностей. Кормил Огняну и рассказывал: вот это морские гады, а это такой сыр, нет, он не испорчен, это вкусно. Не вкусно? Привыкнешь, я потом тебя за уши не оттащу. Да, хлеб, как и вся выпечка, здесь отвратные, согласен, но другого нет. Кажется, это называется дрожжи, не уверен, но есть можно только вместе с чем-то. Хотя потом привыкаешь. Это оливки, их можно, в общем, руками. Не порежься, края банки острые. Открывать вот так. А здесь нужно ножом, сейчас покажу. Да, у ненашей есть специальный, консервный называется, но обычным проще. Да, у них рыба в банках. Нет, это вкусно, если там не пуд соли. Нравится? Славно. Колбаса — да, согласен, но вот эта сыровяленая ещё на что-то похожа. А это шоколад. Ешь, не спеши. Я люблю тебя.
Ему хотелось постоянно это повторять, а Огняна терялась и не знала, что ответить. Откуда ей было ведать, что весь тот год, когда Елисей считал её погибшей, он отчаянно жалел, что так и не признался. И даже позавчера, у подъезда, неуверенный в ответном чувстве, послушался её и в который раз промолчал. Но сегодня — всё. Сегодня было можно, и он беззастенчиво пользовался вытребованным правом говорить ей о любви снова и снова.
Решетовскую бросало в холод каждый раз — он произносил эти слова то буднично, то жарко и бесстыдно, а ей было страшно, страшно, страшно!
Страх поселился в бесшабашной Огняне в холодный февральский день два года назад, когда всё случилось сразу — Елисей, Ратмир, дети, она сама. Она на всю жизнь тогда научилась бояться — за других.
Елисей учил её делать бутерброды — Володька придёт, перекусит, и им нужно возвращаться. Он ловко орудовал своим ножом — с кованой ручкой, сдержано отделанной обережными символами. Огня взяла из рук душегуба нож, положила плашмя на палец, проверяя балансировку — превосходно. Она и так это знала, она хорошо помнила этот нож, и даже пару раз метала.
— Забирай, — улыбнулся Елисей. — Всё равно же добудешь себе, а этот хотя бы без изъяна.
Хотя бы! Да у него был великолепный нож! Огняна благодарно притенила ресницами глаза и не сдержала счастливую улыбку. Пискнула от избытка чувств и обхватила Елисея руками. Смутилась, отступила. Потянула к себе огурец.
— Почему вам нужно ехать так скоро? — она старалась, чтобы голос не звучал жалобно. И потому получилось вызывающе.