— Мы не брали.
Разглаживающая рядом свои драгоценные обрывки Лешак принялась напевать под нос что-то невнятное. В ту же секунду Ясна швырнула чашку, кинулась к подруге, схватила ее за руки:
— Не надо, Зоренька, не надо, радость моя, она не нарочно, она просто девчонка глупая, вот сейчас воды, сейчас чаю, сейчас… — Яся споткнулась взглядом о возмущенное лицо душегубицы, кивнула на тумбочку, прошипела коброй:
— Воды налей! — и тут же снова защебетала:
— Зоренька, я тебе учебники найду, хорошие учебники, подумаешь, Марина твои конспекты порвала! Что она понимает вообще, это ж ты за нее учишься, ночами не спишь, работы пишешь, экзамены сдаешь!
Огня сообразила, что Полянская не ее глупой называет, а Марину, змею. Это, стало быть, она уперла деньги? Решетовская налила детоубийце воды, вытащила из пакета на столе банан, пододвинула к соседкам, повертела головой. Воробей застыл на шкафу, не доев яблоко, и Огняне показалось, что он чуть не в струнку под её взглядом вытянулся. Ясна все гладила подругу по плечам, обнимала и что-то приговаривала, подсовывая той то конфеты из карманов, то воду. К огняныному банану не притронулась, и Решетовской почему-то стало обидно. Не отравленный же он! Чего злобу таить, она не в себе была, когда эту бледную немочь придушить хотела! И рассол, между прочим, до сих пор из волос не вымыла!
Наконец, Лешак поморгала, подышала, опрокинула стакан воды залпом, провела руками по телу — от шеи до пояса. Усмехнулась Ясне, сказала не то в шутку, не то всерьез:
— Я ее, конечно, убью. Но потом. Когда сессию сдам. Летом. Летом тепло.
— Пр-р-ра-авильно, Зор-р-рянчик мой, пр-ра-а-ав-вильно, — отмер на шкафу Воробей, захрумал яблоком, застучал когтями, — летом тр-р-рупики пр-р-р-ятать пр-р-ро-още. Землиц-са мя-а-агч-ше.
— И саркофагики дешевле, — добавила Полянская, и троица расхохоталась.
Огняна, на которую никто не обращал внимания, села прямее. Что-то неправильное было в том, что на минуту захотелось понять, почему они смеются. Какое ей дело!
— Это не мы, Решетовская, — пришедшая в себя Лешак повернулась к душегубице, — ты где кошель прятала? Не хочешь, не говори, — подняла руку ладонью вперед, не дожидаясь ответа, — только помни, в карманах курток денег не оставляй, когда их в коридоре вешаешь. Свои тут не воруют, но гости разные приходят.
— В коридоре деньги ещё были. А вот из-под моего матраса испарились.
И прикусила губу, чтоб не съязвить по поводу неворующих своих — все они свои, а деньги где? Промолчала. Посмотрела на девок, спросила:
— Вернуть можно?
— Нужно, — рявкнула Лешак и вышла из комнаты.
Огня поднялась, вытащила из-под кровати котомку, из неё — мешочек. Вынула заговоренные багульник и мать-и-мачеху, совершенно уверенная, что Кошма не дала бы ей травы, которые не работают у ненашей. Положила на стол перед Ясной. Отступила на шаг.
— Я не понимала, что делаю. Не подходи ко мне, когда я сплю, и никогда не подкрадывайся со спины.
Кивнула на стол.
— Снедь — это для всех. Вы меня кормили.
Огняна вернулась на кровать, глядя как голубоглазый попугай, перепорхнув на подоконник, беззвучно хохочет, словно насмехаясь над утонувшим в сумерках тополем. Полянская молча распотрошила решетовский пакет, уставилась на рыбу в упаковке. Достала два ножа из ящика, один протянула соседке рукояткой вперед:
— Поможешь? — и хмыкнула, когда душегубица кивнула и достала свой нож из сапога. Красивый аккуратный нож, новенький.
— Чего она так? — махнула Огня в сторону двери. Лешак не то чтобы пугала, скорее, настораживала. Мало ли что, вдруг и правда убьет кого летом. Если это Марина кошель украла, так не надо ее трогать, пусть только деньги отдаст.
Рыжая достала из тумбочки какие-то темные крупные ягоды, из холодильника — тонкие куски мяса, жареные, наломала в тарелку худую длинную булку, нарезала яблоки. Потерла лоб запястьем, словно думая как лучше ответить.