— Вот ты дала кому-то свой любимый меч, которые ковала сама пять дней и шесть ночей, — Ясна, судя по тону совершенно не шутила, — а этот кто-то его расплавил к упырям. Что б ты с ним сделала?
Душегубица дернула ладонь в недоуменном жесте — о чем тут спрашивать?
— Убила б!
— Вот и Зорька убивать пошла, — хмыкнула рыжая, раскладывая рыбу по тарелкам, — главное, чтоб на полпути остановилась. На будущее тебе — когда Зоря лютует, чашками швыряется или бутылки бьет, это так, глупости. А вот когда петь начинает — или беги, или на землю падай, или за руки хватай. Один раз ее такой видела, но запомнила на всю жизнь. Ты отбивные ешь? Зоря мясо хорошо жарит.
Решетовская вроде и голодна не была, но мясо румяное, да и Елисей велел жить в мире. Она только кусочек съест, вот этот, побольше, а те странные ягоды не станет, хватит с нее сегодня и банана, и сыра с плесенью, и чем её там ещё потчевал душегуб.
Огня подхватила кусок мяса, положила его на булку, открыла рот, и в этот момент в коридоре дико, надрывно закричали.
Глава 15. Пир
— Здрав будь, Елисей Иванович!
— Здрав будь, Доброслав Силович!
Братина, пировальная кружка, доставшаяся Елисею от отца, была украшена богато и вычурно. Он отпивал из неё первым, а затем передавал самому дорогому гостю, тот — следующему, и так по кругу. Елисей же брал свою собственную братину, меньше да проще, и шёл выпивать с каждым гостем, доливая и себе, и тому, кого потчевал, мёды из стоящих на столе дубовых бочонков. Одет он был в шитый золотом алый кафтан с широкими рукавами, украшенный бляшками да бусами. Без кольчуги, которая, казалось, вросла в его плечи за годы службы, душегуб чувствовал себя уязвимым, но виду не подавал. Улыбался каждому гостю, как и положено хлебосольному хозяину. Щедро лил мёд и речи. Не обошёл вниманием никого.
В большой светлице под стенами стояли лавки, у лавок — длинные столы, на столах — яств столько, что и десять кухарок бы не состряпали за неделю. Когда бы не самобранка, не вышел бы пир в терему у Глинского, да всего за одну ночь. Но успелось — Елисей накупил в деревне всяческой снеди, зашёл с вечеру, ещё до прихода Мирослава, к охотникам, пообещав забрать всю дичь, что они к обеду принесут. То же было сказано и рыбакам, у деда Найда был выкуплен весь мёд, что старик на год наварил, а у молодухи Живины — три молочных поросёнка. О том, чтобы всё это сготовить, заботилась скатерть. Она была застелена на небольшой стол посреди комнаты, и с небольшими перерывами выдавала изумительной красоты блюда — фазанов в перьях, солёных сельдей, фаршированных щук с цветами в зубах, верчёные почки, жаворонков с луком и заморским шафраном, зайцев в лапше, киселей да горячих вин. Угощение разносили опрятные мальчишки из деревни. Они не прислуживали — гордость бы не позволила ведьмачьим детям — а лишь помогали отнести на другие столы, и с каждого раза, когда самобранка ткала будто из воздуха гору яств, забирали одно небольшое, нарочно сготовленное блюдо за свой отдельный стол. Скатерть так расстаралась, что краешек её начал дымиться.
— Передохни-ка, милая, — погладил её Елисей, отрываясь на минуту от гостей. — И так всего довольно. Ты нынче себя превзошла.
Скатерть застенчиво хихикнула, и несколько ниточек у неё порозовели.
Над мальчишками — а были они братьями — верховодила их мать Любослава, молодуха из деревни, что каждую седьмицу прибирала терем Глинских. Она же и принимала снедь, да расплачивалась, пока Елисей целовался с Огняной в съемной квартире в далёком мире ненашей. Любослава была молодухой справной, работа у неё спорилась и своя, и чужая, а деньги на четырнадцать сыновей нужны были всегда. От того она работой не брезговала, для любимого Елисея Ивановича — и подавно. Да и за спиной у неё была целая рать — мальчишки да муж, бортник Креслав. Последний от работы в жизни не лытал, супруге тяжелее себя работать не давал, и сегодня с сыновьями на помощь Елисею пришёл.
Елисей Иванович добро ценил, и супругов садил с собой за стол. Вместе с ними по возрасту уже мог сесть и старший сын, но мальчишка остался с братьями — им за отдельным столом недалече от бояна было веселее.
Боян сказывал думу о богатыре Дунае да девице Настасье, славной поленице — богатырше. Над гостями гирляндами висели гроздья рябины да калины, перевитые с веками можжевельника, и дарили дух свежий и вольный. Ели, пили, смеялись. С отцами да мужьями сидели дочери да жёны, и Елисей с удивлением отметил, что некоторых девиц на выданье ему едва ли не показывают. Это был хороший знак, очень хороший. Его считали завидным женихом знатные люди, стало быть, имя Глинских ещё достаточно много стоит. Девицам он улыбался, глядел весело, подавал засахаренные фрукты да орешки, а сам думал о кулаге в горшочке и сияющих глазах Огняны.