В жизни своей Елисей столько не улыбался. Скулы свело.
И если первую половину дня улыбки его были совершенно искренними, то к пиру искренности в нём поубавилось. Не то, чтобы ведьмак не был рад видеть своих гостей, но буря и волнение в его груди далеки были от того благого настроения, которое он показывал пришедшим. Тревога, страх даже — как она там? Выпила ли зелье? Спит ли спокойно? Смотрит ли за ней Мирослав? Разумеется, Елисей знал, что Соколович на пир не придёт. Но будет ли глядеть за Огней? Всё зависело от того, какими на самом деле были резоны Соколовича. Он едва ли был опасен для Огни, но ведь она сама для себя опаснее в разы. И прав ли он, Елисей, что отдал ей свой нож?Решетовская всё равно нашла бы оружие, в этом он не сомневался. Пусть хотя бы будет его клинок, ладно сделанный, основательно заговорённый отводить беду. Только работают ли заговоры, именно те, что на клинке, в мире ненашей? Может, и будут. Вообще, волшба то и дело по крупицам сочилась в этот мир из щелей, протекала сквозь Кисею. Были бы Дни Тонкой Кисеи, святки, он был бы покоен, там и заговоры, и травы, и гадания - все работало. Но как уберечь её сейчас, если он не может быть рядом? Елисей всё думал и думал, и смеялся старым знакомым, один знатнее другого, и пил мёд, и старался не слушать бояна, который рассказывал, как Дунай по ошибке убивает свою невесту.
На первом кругу братины каждый норовил выпытать — где это Елисей Иванович пропадать целый год изволили. Душегуб отвечал обтекаемо, а то и вовсе отшучивался, и к концу первого круга большинство гостей были уверены — был Глинский в землях далёких, едва ли не у джиннов в гостях, и пробовал совершить нечто несусветное, да, видать, не вышло. Правду о нём знали в общем, только те, с кем он воевал и кто видел его с Огняной. Таковых было не много: в тот день, когда Решетовскую угнали в плен, дружинников полегло — несть числа. Но ратных друзей Елисей не звал, о другом пир его замыслен был, и потому никто из собравшихся не знал об Огняне.
Он очень надеялся, что никто.
На втором кругу братины, пока хмеля в голове мало, принялись загадывать загадки — то Елисей гостю, то гость Елисею. Смеялись, провозглашали здравицы, искали хитроумный ответ.
— Сложно ли совершить невозможное, Елисей Иванович? — загадала ему гостья, едва он отпил крохотный глоток из братины где-то в середине стола.
Наставник дёрнулся и едва не подавился мёдом — на прежде пустом месте между двумя его соплеменниками-древлянами сидела и хохотала ему в лицо Есения. В зелёном сарафане с красной и жемчужной отделкой, богатыми золотыми височными кольцами, бликующими в волосах, и длинными серьгами она была настолько незнакомой и новой, что Елисей на секунду растерялся. Сошло за сомнение в ответе на её загадку.
Он не мог не заметить Есению на первом круге — тёмно-рыжие, почти красные кудри её были видны за версту. Елисей из-за них даже не хотел брать её в обучение, да сжалился, когда та пообещала — платком завяжу, а нет — так срежу к лешим.
Ей тогда было десять.
Елисей Иванович присмотрелся — Есения смеялась, но глаза её глубокого зелёного цвета были серьёзны. Она явно пыталась ему что-то сказать. И загадка! Случайно ли именно такая, или душегубка что-то знает?
— Когда сил немеряно, тогда вовсе просто, — ответил он, и Есения, а ещё старый древлянин с прозрачными глазами, Путята, засмеялись вместе и выпили здравицу.
— Я здесь с дядюшкой, припозднились маленько, — объяснилась Есения, указывая на степенного Путяту, когда Елисей протянул ей корзинку с засахаренными орешками.
А глаза, тёмные зелёные глаза всё пытались что-то ему сказать. Или спросить.
Елисей протянул ей другую корзинку, с фруктами. Есения засмеялась, беря вишню, а Глинский едва заметно прикрыл глаза — понял.
Прибыли скоморохи — с музыкой и шутками, и старый боян ушёл с поклоном. Скатерть-самобранка выдавала очередную перемену блюд, а Елисей, завершив второй круг с братиной, подошёл договориться к двум старшим сыновьям Креслава, потом — ко всем молодцам, кто был ещё без пары.
— Ручеёк! — объявил ряженый скоморох и зазвенел бубенчиками на поясе.
Старшие гости переглянулись — дело невиданное, ручеёк на пиру, да ещё в терему играть, каким бы широким тот терем ни был. Но быстро сдались: молодцы были статны да честны, почти все — укрывшие свои клинки воинскою славою, а девицы засиделись в девках, не до свадеб в войну было, да и после не слишком-то оказалось.