И самый крепкий.
Танцы уступили место скоморохам, меды — вину, дичь — подовым пирогам, мясным и с вишнею. Елисею не сразу, но удалось споить Путяту, и захмелевший волхв согласился остаться на ночь в терему Глинских. С племянницей, конечно же.
— Любославушка, душа моя, выручай, — взмолился Елисей, подойдя к бортнику и его супруге. Помоги комнаты для дорогих гостей приготовить, я в долгу не останусь.
Любослава повела полным плечом, улыбнулась, кликнула двух средних мальчишек из своей оравы и поднялась в горницы. А ещё через четверть часа заботливая племянница Есения устроила в одной горнице спать перепившего дядюшку, а в другой устроилась сама — негоже ей теперь было оставаться на пиру одной. Ещё два часа Елисей потчевал гостей, а Есения меряла шагами светлую горницу.
Гости разъезжались один за другим. Кто на подводах, кто верхом, баба Яга - в ступе. Елисей с поистине царским терпением проводил каждого, пообещал не пропадать, написать, быть на праздновании осенин, появиться на неделе. Дождался, пока самобранка убрала посуду, Креслав починил подломившийся стол, Любослава подмела терем, а младшие мальчишки рассовали по карманам сласти. Проводил семью бортника до порога, рассчитался и почти бегом вернулся в комнаты.
Есения ждала его в коридоре, уставшая, но взволнованная.
— Пошли в библиотеку, — велел душегуб, вытирая лицо. — Чего-то хочешь?
— Издеваетесь, Елисей Иванович? Я неделю теперь есть не буду, — Есения сняла с себя маску девицы на выданье и снова была привычной ему острой на язык душегубкой, ничтоже сумняшеся помчавшейся спасать друзей, явно вопреки воле дядюшки.
Она отцепила и оставила в горнице височные кольца и серьги — мешали, тяжелы. Браслеты и кольца тоже скинула — наручи давно стали куда привычнее. Её не тревожило, что без украшений вид у неё был не совсем подобающий — помилуйте, Елисей Иванович видел её расхристанной да кровью-потом залитой, что там какие-то побрякушки! Ещё бы сарафан сменить на менее тяжёлый, не расшитый жемчугом да серебром, и она была бы счастлива.
Наставник опрокинул в себя полный пузырек отрезвляющего зелья Владимиры, почувствовал, как светлеет и легчает голова. Подумал, что нужно будет обеспечить душегубке покупателей на её варево. Ратмир оставил ей рукопись с удивительными рецептами, такими, каких не знал никто. Что стоило только сон-зелье, лишающее снов! Никто такое варить не знал, кроме Володи.
— Теперь понятно, что за загадочная племянница Путяты Глебовича расшила мне налобную повязку да перед самой войной с дядюшкой передала, — вдруг рассмеялся Елисей, окончательно придя в себя и садясь вполоборота за стол. — А я-то всё думал, не потащат ли грешным делом на смотрины.
Есения хихикнула, даже как-то снисходительно, и легко устроилась на лавке у стены. К ней вернулась прежняя легкость и порывистость, прямота и простота общения — не было нужды лебедью прикидываться, девицей на выданье показываться. Душегубка оперлась о стену, выдохнула, прикрыла на несколько мгновений глаза, давая им отдых. Погладила старинную заморскую лютню пальцем, дунула на ближайшую свечу, зажигая, дабы лучше было видно вычурный узор на инструменте.
— А представьте, я бы вам её в стане подарила! — весело ответила она наставнику в ответ на его смех. — Огняна бы мне не только ногу переломала. Но как быть, сама же она не умеет вышивать, ей и в голову не пришло, что вы без защиты женской на рать собираетесь, некому вам вышить повязку. Я ведь знала, что война близится, дядюшка предупредил. А когда бы прямо вам сказала, что то моя работа, меня неверно бы поняли и вы, и она. А я ничего лишнего не подразумевала.
— Благодарю за заботу, Есения Вольговна, — Елисей встал, подошёл к душегубке и церемонно поцеловал ей косу. — Не прошла ваша работа даром, жив да цел.
Древлянка легко отмахнулась.
— Будет вам, Елисей Иванович, то пустое, и дело прошлое, — Есения растеряла всякую веселость и просительно заглянула в глаза наставнику. — Как она, вы знаете?
Елисей отступил от ведьмы, вернулся за стол, постучал пальцами по деревянной, не накрытой сегодня скатертью столешнице.
— Осуждена, срок не определён, — сказал он, думая над каждым словом. — Рассказывай, что знаешь, не томи.
Зеленоглазая погрустнела, легко скинула красные сапоги и подтянула босые ноги к груди. Отбросила назад косу, перетянутую зеленой лентой. Закусила кулак, решаясь. То, что она собиралась сказать, тревожило её, и Елисей не мешал этим приготовлениям.
— Елисей Иванович… — Есения прислушалась, не проснулся ли Путята, набрала воздуху побольше и на выдохе прошептала: