Огня наклонилась на очередное требовательное «Ко-о-о-оть!», поудобней прихватила девочку поперек груди, закружилась. Ноги Светозары летели по воздуху, она вопила от восторга, а Решетовская кружилась, кружилась и едва сдерживалась, чтобы не взвыть от тоски.
Крепкая ладонь в перчатке легла ей на плечо
— Пора. Опоздаем.
Душегубица ткнулась губами в детскую щеку, не заплакала, передавая ту на руки подоспевшей кикиморе:
— Беги, ласточка, я пойду уже. Слушайся Кошму, далеко не ходи, глубоко не ныряй, зелёные ягоды не ешь.
Огня коротко уткнулась лбом Кошме в плечо, взяла принесённый из шалаша мешочек с травами, вытерла мокрые щеки о платье из бурого мха и прошептала просительно:
— Не говори ей ничего, не говори, ладно? Я сама расскажу, как вернусь.
Кикимора пожевала губами, сунула за пазуху бересту с лицензией и посмотрела пристально:
— А ты вернёшься?
Огняна скривилась и пожала плечами. Её приговор был без определённого срока. Это значило, что могли вернуть через неделю. Или через три года. Или никогда. Эта неизвестность должна была истрепать ей нервы и уничтожить душу.
Они выбрались из болота на дорогу, витязь отвязал большого коня-тяжеловоза, лениво обмахивавшегося хвостом край тропы. Подсадил на него Решетовскую, сам запрыгнул сзади, звякнув тяжёлой кольчугой. До Колодца оставалось несколько часов ходу.
Огняна предпочла бы, чтобы Колодец был поближе. Эти четыре часа по родным просторам — особая пытка. Затянувшееся долгое прощание со Светозарой — лишние слёзы, которые она давит в себе до головной боли и саднящего чувства в горле. Чувство прощания и потери — почти как на войне, когда бросаешь в могилу землю.
Ещё не задетые золотом осени деревья — месяц вресень только недели две как начался — редели, уступая место Пустоши. Мир нашей, чудный, волшебный свет симарглов и гамаюнов, крылатых змеев и кикимор, леших и русалок, оставался в прошлом. Там, за чёрной дырой Колодца, её ждал мир ненашей. Никакой волшбы — просто не получится, таков этот мир, он пуст и бесплоден. Елисей, конечно, рассказывал о нём, и много, но жизнь там была настолько иной, что ни один рассказчик не справится.
Елисей. Кошма искала душегуба целый год, но с тех пор, как закончилась война, о нём никто слыхом не слыхивал. Одна радость — до победы он дожил, был цел и невредим, и есть шанс, что не сгинул, однажды объявится. Только Решетовскую свою уже не отыщет.
А ведь когда-то и искать не нужно было! Только Огняна была дурой.
Ей было пятнадцать, и в первый день зимы она насмерть сцепилась с товарищем по обучению — юнцом из старшей группы Ратмиром. В ход пошла волшба, комья заснеженной земли и захваченные с землёй камни. Юнцы катались по снегу в костоломных захватах, и густое алое марево волшбы спаяло их насмерть, не давало растащить или даже приблизиться. Прибежавший на шум Елисей даже не попытался подойти — просто вылил на них огромную дежу с водой — из тех, которые были приготовлены для кухни. Дерущийся клубок закричал и распался на двух юнцов. Выглядели они знатно: мокрые, в снегу и земле, с разбитыми в кровь губами, подбитыми глазами, в растерзанных кожухах. Коса Огняны обвилась вокруг шеи и едва её не задушила, а длинные волнистые волосы Ратмира стали почти дыбом, образовав вокруг его лица лохматый ореол. Владимира за спиной Корнея Велесовича не выдержала и захохотала. За ней засмеялись другие юнцы, но обучатели даже не улыбнулись.
— В лечебницу, оба! — зарычала старая Ужа, раздавая провинившимся подзатыльники. Как и любая кикимора, Ужа была страшно маленького роста, и ей пришлось подпрыгнуть, чтобы дотянуться. Злые, потрёпанные, они бросали друг на друга ненавидящие взгляды. Огняна вытирала с губы кровь.
После лечебницы, обсушив и обработав раны, сведя травами синяки и получив на завтра невиданное наказание, Огняна и Ратмир отправились по светлицам. Темнело зимой в лесу быстро, и до своей избы Решетовская добралась уже в густых сумерках. Она взяла в сенях свечу, дунула на неё, зажигая пламя. Прошла по коридору мимо светлиц, надеясь, что товарки не услышат и не прибегут с расспросами. Губа болела и саднила, и было до зелёных чертей обидно за всё сразу.
Огняна сдёрнула с кровати расшитое покрывало и замерла. На одеяле лежал наконечник стрелы, одной из тех, что принадлежали Елисею Ивановичу. Решетовская взяла его в руки — кованый по старинному обычаю полосами и разводами металл казался тёплым.
Елисей Иванович был в её светлице и хотел, чтобы она об этом знала. Он не окликнул её по дороге из лечебницы, значит, не ждал на улице. И всё же — хотел, чтобы она знала. Она, и никто другой, иначе не стал бы прятать наконечник. Повинуясь непонятному чувству, Огняна накинула полушубок и вышла на улицу.