— Ничего, — мотнула головой Лешак, — не бери в голову. Это не тот пожар был. И огонь не похож, и я внутри, и погасили мы его.
Полянская встала, поцеловала подругу в макушку. Волосы у Зоряны короткие, светлые, сохли быстро, к вискам завивались. Ей шла эта прическа. Она как-то рассказывала, что как попала к ненашим, перво-наперво косу обрезала. Яся бы тоже обрезала, но рука не поднималась. Всю жизнь, почитай, растила-лелеяла.
— А что с Мариной делать? — спросила Яся, забыв горевать о волосах.
— Кому, нам? — удивилась Зоря, допивая чай и ломая булку. Говорила она всегда немного резковато, и уже очень по-ненашински. — Что мы можем с ней сделать, коль мама с папой не смогли? У нас вон — своя головная боль, так и с ней ничего не сделаешь.
В подтверждение своих слов старшая ведьма кивнула на Огняну, свернувшуюся клубочком на кровати. Яся в ответ сделала знак: тише говори, мало ли. Зоряна качнула головой. Пояснила буднично:
— Спать еще часа два будет, а то и дольше. Она на ночь зелье пьет. То, которое без снов. Вчера хватанула много.
— Откуда знаешь? — вскинулась Яся.
Ведьма, которая могла сварить двадцать ядов, ненаходимых волшбой, руками возмущенно развела. Дескать, за что ты меня обижаешь, красивая!
— Значит, не так проста Огняна Елизаровна? — протянула рыжая, собирая чашки со стола. — И зелье сюда ей переправили, а уж кошель-то…
— А что кошель? — спросила Зоря, пытаясь добыть со дна чашки ещё немного чая. Подумала и просто долила кипятка.
— Красивый, золотом вышитый, став рунный родовой у него внутри серебром заткан. И, кажется, знаю я этот став, — вздохнула Полянская, заедая противный чай вареньем. Лешак печенье крошила в чашку и глаз не поднимала.
— Н-н-н-е тр-р-р-р-о-ож-жь ор-рден-н-но-но-нос-и-иц-зу на-а-ашу! — возмутился со шкафа Воробей.
— Да кто ж ее трогает? — удивилась ведьма, — я сказала, что став знаю, а не того, кто ей кошель дал. Может, и вовсе срезали у него.
Яся задумчиво рассматривала Огняну. Красивая девочка, черты тонкие, брови ломкие, ресницы густые, запястья хрупкие. А когда спит — лицо не злое, легкое, словно на кости вырезано. Волосы бы ей постричь ровно, брови подкрасить, одежду купить. Передернулась — что за мысли в голову лезут. Вот какой-нибудь ночью придушит она их с Зорей в постелях или ножом своим по щекам пройдется, будут им тогда и стрижки, и брови.
— Ясь, что у нас с деньгами? — Лешак прямо на столе ручкой рисовала цветочки и зайчиков.
— На следующей неделе должны собрать, — Полянская встала, пошла к шкафу одеваться. — Я твое зеленое возьму?
— Бери, — согласилась Зоряна, хитро прищурившись. — А что у нас с дежурством по квартире?
— Тоже через неделю, мне на работу к вечеру во вторник, все помою. Нет, зеленое не хочу. Желтое дашь?
— Бери. А это ты Соколовича бросила? — на той же ноте поинтересовалась Лешак, рисуя зайчика. Замерла, прислушиваясь.
— Нет, — Ясин голос из-за шкафа не дрогнул.
— Он тебя?
— Нет, — на той же ноте.
— А вы с ним знакомы были раньше вообще?
— Нет, — голос совсем заледенел.
— Ага. Во время войны не познакомились или раньше?
— Зорь, а можно мне платье желтое?
— Ты уже спрашивала, радость моя. Бери конечно, что хочешь бери, — протянула с издевкой Зоряна.
Попалась Ясенька! Значит, до войны познакомились.
Полянская вышла из-за шкафа. Ей и в зеленом красиво, и в желтом хорошо, Яська вообще красивая. Когда волшба в ней горела, наверняка светилась вся. Зоря задумчиво двигала чашку с ободранной черной клетки на заляпанную белую. Что б у нее с этим Соколовичем ни случилось или случилось, надзорщик их непроходимо королобый. Ходит, почитай, почти год, глаз не сводит и молчит. Ну, может поначалу не молчал, но как Зоряна тут оказалась — все его слова можно, в общем, по памяти пересчитать. И Яся дура, хоть и умная. Как видит, так белеет и дышит через раз, а губы будто смолой замазала.
— Ясна Владимировна, а я ведь тебе, между прочим, все про мужа своего рассказала! — подъехала с другой стороны Зоряна, старательно пряча улыбку.
— А я, Зоряна Ростиславовна, тайны страшные хранить обучена! — Яся повернулась от зеркала, где ресницы красила, и язык подруге показала.
— Фи, как по-ненашевски, девица красна! — возмутилась Лешак и засмеялась радостно.
Прав был Воробей, прав. Орден Решетовской! Медаль! Яська год не вставала, не красилась, волосы просто резинкой завязывала, зимой и летом ходила той футболке, которую у старшего сына Даяны одолжила. Зоря все думала — отойдет, повеселеет, поднимется. Знала ж, в каком коммунальном каземате первые недели Полянская жила, и какой надзорщик к ней был тогда приставлен — диво вообще то, что рыжая еще дышит и иногда улыбается. Только месяц за месяцем летел, а Яся все глубже и глубже в себя уползала. А тут три дня с душегубицей — и из кокона выползла, с кровати поднялась, губы красит, платье хочет. Зависть? Ревность? Страх? Да чтобы то ни было, главное — работает!