Яся поцеловала подругу в щеку и умчалась, Зоря долила себе чаю и на спящую Решетовскую уставилась. Та во сне будто чуть-чуть, но все равно улыбалась и казалось такой… милой, что ли? Лешак хмыкнула в чашку. Дожила. Душегубица милой кажется!
«Что ж, посмотрим, Огняна Елизаровна. Если поможешь Яську поднять, век тебе благодарна буду. Если обидишь или, не дай Жива, тронешь как в тот раз — отравлю, возьму недорого. И не подумают даже на меня, поверь, никто не подумает. Я сверх-вышку не могу себе позволить, у меня Яся. Здесь Яся. А там…»
Зоряна дорисовала на черной клетке стола очередного зайчика. Здесь у нее Яся. Там — сыновья. Вот только вряд ли они простят матери смерть отцовскую. Она, Зоряна, так себе ее и не простила.
Глава 17. До войны
Лишённая волшбы Зоряна Лешак, может быть, и растеряла свою гениальность, но проницательности ей было не занимать. Ясна действительно знала Мирослава задолго до войны.
Пять лет назад славный душегуб, воевода Мирослав Игоревич прирабатывал гридем — то бишь, телохранителем. Охранял в скиту детей богатых и родовитых ведьмаков, которые учились на мастеров-толмачей. Ему исполнилось двадцать пять. Службу в отряде душегубов пришлось оставить — мать сурово хворала. Золото и свободное время — вот чего у дружинников отродясь не водилось в достатке, а тут понадобилось и то, и другое. Выучка у Мирослава была прекрасная, воля — железная, репутация — безупречная.
Посадник сам Соколовича на эту работу уговаривал да кваса подливал — соглашайся, Мирослав Игоревич, не пожалеешь. Есть место одно, тайное, защищённое, там заклинатели и волхвы толмачей готовят. Но не всех, только таких, от которых толк будет. Присмотри за детками, важные люди просят. Денег получишь, а волхвы и тебя языкам подучат, ты ж, помнится, хотел? Соколович отмалчивался. Не сказать, что он так уж рвался что-то там выучить, но с его работой — совсем не лишним было бы. Но чтоб вокруг молодежь эта — знатная, позолоченная? Ещё и смотреть за ними, что нянька.
Мирослав таких не любил. Ещё с тех пор, как мальцом к грамотнику ходил. От богатеньких и балованых вечный вой на учебе бывал, похуже волчьего. О-о-о, этот взял мои перья, у-у-у-у, тот поломал мою дудку, а она, а они, а он…! Блажей и гонору — как зерен в колосе, мыслей в головах — что цветов во льдах. Чего за ними приглядывать-то? Чтоб ножиком не покалечились ненароком, когда пирог резать будут? Молодцы там должны быть, не юнцы — так пусть в дружину идут, коль не хилые. Девицам вообще наука не положена: если в дружину не хочешь, сиди дома, пяльцы серебряные да иголочку золотую купи. Вот мать у него так вышивает, что до сих пор со всех сторон света просят работу выполнить.
Но квас был сливовый, посадник пел красиво, золото блестело ярко, да и работа ж лёгкая — подумаешь, отроки! И главное — матушка год работу не брала, мучилась хворью. Что ей радости, если его в очередной ненашинской войне убьют? Мирослав цену набил, но согласился.
Учились отроки позолоченые со всяческими благами да удобствами. На лугу, заросшем желтым подмаренником (и все цветет, а ведь осень уже!), стояли шесть мелких изб под соломенными крышами, белой глиной мазаные. Тут же в поле — баня, печка волшебная, яблоня говорящая, все как полагается. Справа — пшеница, сколько глаза хватит, слева — хмель зелёный на натянутые меж столбов жилы плетётся. За избами — роща рябиновая, за рощей — речка с ивами. Созданий волшебных немеряно — для науки, стало быть. Где жили волхвы и мастера толмачевской грамоты — никто понятия не имел, они появлялись в означенное время и пропадали, как только урок начитывали. Шептались, что обращаться к ним могут лишь те, кому позволяют, а позволяют, ясное дело, тем, кто учится лучше прочих. Ещё рассказывали, что здесь же под землей целый город есть, где из толмачей ещё и послов готовят, да не простых послов, а тех, кто даже Лихо одноглазое сможет уговорить на шею не садиться. Или не город, а землянка? Или не землянка, а чердак, ненаходимый под прозрачным куполом!
Мирослав слушал, кивал, на два делил, пятерку вычитал, за детками присматривал во все глаза. Вроде они смирные, даже почти взрослые, но то водяному нагрубят, то у полудницы сковороду утащат, то чугайстера споят какой-то водкой заморской, бедняга потом весь день у Соколовича на лежанке стонет. И это всего-то три дня прошло, а он уже устал, словно с дружиной до границы и обратно прошелся. И никакая наука в голову не лезет.