Волколак порыкивал, но из рук не рвался — соглашался, наверное. Разбежался, волком перекувыркнулся над ножами, оземь ударился, снова отроком стал. Теперь к нему Арина бросилась обниматься. Мирослав скривился. Ну зачем блажью такой заниматься? Нет бы книжки свои умные почитать, или князю служить пойти, или вон — старшему волхву огород вскопать. Собрались бы все, помогли наставнику. Дубицкий снова прыгнул и снова перекинулся. Опять рыжая к нему ластится. А волк из него получился здоровый, пушистый. Руки её тонкие в шерсти по локоть утонули.
Соколович зевнул, жалея, что вышел в одной рубахе — по земле холодом тянуло. Сколько этот недоученный толмач ещё скакать будет? Как не надоедает, в самом-то деле?
Он только на миг отвернулся! Даже не отвернулся — потянулся просто, рука затекла! Прохлада восточная волка все гладила, а тут каштановая Арина извернулась и цап — один нож из земли вырвала! Мирослав похолодел, через кусты к ним бросился, понимая, что поздно уже, все, не поправить — волк изгибается, узлом заворачивается, рычит, орет, а рыжая руки ладонями вперёд перед ним выставила и бормочет что-то как заведенная.
— Нет, нет, не трогай, не подходи, — это каштановая Арина кинулась Миру наперерез, чуть не на шее повисла, зачастила, захлебываясь. — Не надо, не надо, Яся сделает, Яся умеет, Яся поможет, не трогай, не надо.
Мирослав протянул руку, схватил девчонку за локти, чтобы оторвать от себя, как тут рыжая глаза на него вскинула и улыбнулась. И волколак выть и биться перестал.
Все успокоилось. Арина строчила что-то в своих бумажках-берестах, волк тыкался носом ей в колени. Прохлада — Ясна Полянская — бормотала над одиннадцатью ножами, торчащими из земли, похоже, прятала их от чужого глаза. Мирослав, забыв и про Бая, и про баню с домовым, сидел, методично собирал с земли по одной сосновые иголки и раздумывал — сейчас идти к заклинателям или сначала все-таки утопить этих девиц в ближайшем болоте? Жаль, что до болота пешком семь верст лесом, а до леса — ещё пять полем.
Все знают: перекинуться в волка — особо делать нечего, если ты уродился ведьмаком. Кувыркнись в воздухе над двенадцатью воткнутыми в землю ножами и бегай себе, на луну вой, от охотников прячься. Надоест сырых оленей жевать — над теми же ножами кувыркнись обратно. Но если тот, кто ножи эти для тебя воткнул, хоть один из земли да выдернет, пока ты волк — оставаться тебе зверем до конца жизни.
И что теперь? Этого-то дурного толмача, который за своей ведьмой не уследил, понятно, серые братья загрызут в первую же ночь. Ну, или если очень повезет, то во вторую. А вот что с ним, Мирославом, будет? Все ж возопят хором: не усмотрел, не остановил, надежду и цвет нации уморил!
— Мирослав Игоревич, — Яся подошла, села рядом, — простите, я не знала, что вы гридь.
— А знали бы — предупредили, что собираетесь дружка своего навечно волком оставить? — Соколович хотел кивнуть на ножи в земле, но глянул и ни одного не увидел. Моргнул, снова глянул. Нет. Не видно. Пристально посмотрел на рыжую ифритовскую прохладу — может, и правы волхвы, может, и будет из неё толк.
— Не навечно, — Полянская подвернула широченный шарф, в который, казалось, вместе с ней можно завернуться с ног до головы, — на семь дней всего. А если бы я знала, что вы поставлены нас охранять, я бы предупредила. Чтоб напрасно не нервничали. Арина с Олегом давно договаривались. Они… — ведьма запнулась, — им очень надо было.
— То есть, это он ей позволил? — Мирослав аж бровью дернул.
Не столько грамотники или наставники, сколько опыт и время учили гридя — жизнь только твоя, только ты за неё в ответе. Одно дело, если в бою нужно, чтобы спину прикрыли, от стрелы заслонили. И совсем другое, когда просто так, ради забавы доверяешь себя чужому. Вдруг он отомстить захочет или что худое в голове держит, или просто умом обделен? А здесь же получается, что этот Дубицкий девчонке какой-то доверил свою жизнь? И волчью, и человечью?
— Вы меня не слушаете, — тонкие руки ему под нос ткнули бутылку, от которой пахло яблоками, — я говорю, что семь дней пройдет, Олег вернется и снова в человека перекинется.
— Нет такой волшбы чтоб после… — Мирослав запнулся, чтобы не выругаться, девчонка все же! — … в человека снова перекинуться.
— Ну не то, чтобы совсем перекинется, — понятливо кивнула Яся, — но волшба есть. Очень давняя, меня тетка научила.
— И сколько раз тебе тот заговор уже удавался? — спросил он неожиданно зло.
Гридь смотрел, как Арина в сотый раз обнимает волка, а затем отпускает, и тот медленно, оборачиваясь на каждый шаг, трусит к реке. Смотрел и ничего не делал. Надо было ловить того Олега, звать заклинателей, рассказывать, доказывать, объяснять, предъявлять. А он сидел и молча пил морс. Клюквенно-яблочный. С медом. И молчал. Думать, что с ним сотворят завтра, когда учителя не досчитаются этого мохнатого друга, было тошно, но леший с ними. Прогонят — так прогонят. Поделом ему, хотел лёгких денег. Никогда больше не свяжется с детьми, плевать, что им всем уже давно осьмнадцать вёсен стукнуло, а кому и много больше. Лучше на замерзший край земли отправиться. Лучше к ифритам в пески, лучше…