— Крапива заговореная, помню такую, хорошая крапива, жгучая, — мурлыкнуло за спиной, и Мирослав крутанулся. На соседней могиле невесть как возникла растрепанная сизо-темная тварь. Не лохматая, не лысая, не черная, не серая, ни кошка, ни куница. Махнула странными ушами и начала расти вверх и вширь. На погосте враз тихо стало, ночницы зашипели и исчезли, леший с Баем игру в карты бросили, за насыпанный холм нырнули. Запахло ветром и дымом, луну туча задернула, а тварь непонятная медленно перетекла в стройную красивую девушку. Волосы золотом, глаза звездами, платье как снег, а ноги босые. Соколович обреченно выдохнул, пристраивая топор поудобнее в руку. Полудница, что силы ночью не утратила. Слышал он о таких и все надеялся, что встречаться не придется. Говаривали, что эти особенно злые на ведьм и ведьмаков. Якобы ведьмак полевую деву соблазнил и потому у дочерей её сила ночью остается. Только вот ни ночницы, ни дневные полудницы этих не принимают. То ли завидуют, то ли знают о них что-то.
— Что тебе нужно? — спокойно поинтересовался гридь. — Толмачей задевать нельзя, у вас с волхвами договор о том был.
— Договор был, — кивнула полудница, плавно идя в Ясину сторону и жадно глядя на рыжую ведьму, — но до того, как ваш чернявый толмач мою сковороду украл. Я и тебе, и волхву вашему, говорила, а сковороды нет, и за прощением никто не захаживал. А какой договор, если вы о нем не помните? Правда, рыжая?
Полудница остановилась, повела носом, заложила руки за пояс, покачалась с носка на пятку, заулыбалась. Мирослава передернуло — такой улыбкой детей ночами пугать. Ясна крапиву бросила, выпрямилась, прищурилась. Странно как-то прищурилась, вроде и со значением, но не обидно. А потом плечом повела и снова за крапиву взялась, будто и не было тут девы полевой.
— Зачем тебе сковорода, уже зноя нет, поле ею закрывать нет нужды, — Соколович клял тебя последними словами за то, что не отобрал у Коваля ту чертову сковороду. Чернявый мальчишка чуть не зубами в нее вцепился и ногами отбивался, крича, что еще день, день только и сам понесет, сам каяться станет.
Волосы у полудницы вскинулись дыбом, пальцы словно удлинились, когти выросли. А в чертах мелькнуло что-то старушечье, мерзкое. Шею вытянула и зашипела злобно, словно камень раскаленной водой полили.
— Это моя была сковорода! Песочком чистила, на солнышке сушила, ручку удобную, красную, у русалки на травы выменяла! Что мое — не трожь, не поможет ни договор, ни топор твой. Днем найду — в поле блуждать заставлю, память отберу, заморочу, затанцую до смерти!
И тут златовласую полудницу словно водой смыло, и на ее месте безобразная старуха проявлялась, а потом снова красавица. У Мирослава в глазах зарябило, когда эта тварь стала на Полянскую наступать и когти к ней тянуть. Соколович незаметно глянул по сторонам. Главное сейчас — отбиться, а днем он ту сковороду силой отберет, Ковалю синяков сам наставит, пусть родителям жалуется.
Со злостью, обыкновенно спавшей, но рядом с Полянской бурлившей что ни час, Мирослав отметил, что Яся слишком уж спокойно стоит. И смотрит с интересом, будто рядом щеночек пушистый, а не страшилище, что ей сейчас горло вспороть может. Сделал шаг к полуднице, кивнул на рыжую ведьму:
— Но она-то тут причем? Она твою сковороду не брала.
Полудницу аж штормить от злости начало, чуть не на визг перешла:
— Да мое какое дело! От ваших толмачей недоученых продыха тут нет! В полях пишут, под хмелем целуются, у реки воют, словно баюнами покусанные! Водяной на дно ушел, жихарка в лес грозится переселиться, ночницы в очередь записываются, чтоб чад будущих у твоих толмачей изводить! Пусть или сковроду мне вернет прямо сейчас, или плясать с ней буду! Уйди с дороги, душегуб проклятый!
Серо-черная старуха метнулась к Ясне, Мирослав шагнул, заслонил, как тут ему на локоть ладонь легла, и Ясна рядом стала, твари полевой зажурчала:
— Коваль ведь не просто так сковородку взял, правда? — голос ласковый, словно зайчонка погрызть морковки просит. Полудница замерла как умерла. Стоит, смотрит, словно и не дышит. Соколович аж удивился — с ней будто ласково не разговаривали? А Яся за его локоть держится и дальше говорит:
— Он ведь просил тебя показать тот цветок, что невидимость дарит. Давно просил? Он тут живет рядом, наверняка с весны за тобой ходил. Мед носил, молоко, на обочине у поля ставил. Сирина послушать звал. А ты все брала и соглашалась?