— Что я ему должна была — в ножки упасть за краюху черствую и птицу буйную? — как-то по-детски нахохлилась полудница, позу не сменила, Ви красавицу не обратилась, но когти втянула. И снова носом потянула. Вроде и расслабилась, словно спросить что-то хотела, но в последний миг рявкнула, как отрубила:
— Не надо мне тут мед разливать и бусы под ноги сыпать! Мы, полевые, ничего своего не отдаем. Цветок наш. А молоко да песни мне без надобности. Так что может он не приходить, не прощу, не пожалею. Сковороду вон — гридю пусть отдаст. А Коваля вашего одного не пускайте теперь по полям ходить, плохо ему будет.
Полянская кивнула, от Мирослава отшагнула снова к своей крапиве. Наклонилась медленно, кустик потянула. Снова медленно. Остановилась, на руки подула. Вырвала куст, выпрямилась, на Полудницу глядя, стала стебель в ладонях катать. Мирослав глянул — руки-то уже волдырями пошли. Чего она в зелень свою так вцепилась? Присмотрелся, а старуха снова в девку перетекла и чуть не слюной исходит, на зеленые листья глядя.
— Не рви, — словно и грозит, и просит одновременно.
Полянская плечами повела, прядку со лба сдула.
— Не могу, ты сама знаешь. Заговоренная крапива — только для того, кому ее заговорили.
— Не рви, — у полудницы нос уже чуть не ходуном заходил, а голос все мягче, — не рви, я помню эту крапиву. В ней можно, заговор сильный, всем хорошо будет.
— Не всем, — мотнула головой Яся, — только тем, кому заговоривший позволит. Клятву дашь — крапива твоя. Нет — вырву всю под корень.
— Всю? — полудница хмыкнула недоверчиво. — Руки до кости сожжешь, отсохнут!
— Всю, — кивнула Яся спокойно и вежливо. Подняла руки, показала полевой, алую кожу, а та и скривилась. Руки такие были, что аж Соколович дернулся — волдыри страшные, багряного цвета, растут на глазах, а Полянская стоит себе ровнехонько, как на пиру, смотрит и не моргает. Говорит тихо:
— Всю вырву, если клятву не дашь. Поклянешься — пущу тебя сюда жить. А еще меду дам. И полотенец вышитых. Решай, — и снова за кустик ухватилась.
— Ладно-ладно! — полудница, теперь не девица, не старуха, страшная, одни только глаза огромные переливаются, — Не трожь только! Вот же блаженная! Давай руку! Клясться будем!
Не успел Мир и дернуться, а эти две уже за руки держатся. Он чуть не взвыл — и правда, блаженная, кто ж руку полуднице дает? А полевая уже твердит, что вреда никому из толмачей не сделает, худого в мыслях не держит, а крапиву во зло и сама пользовать не станет и никому другому не даст.
Полянская руку выпустила, из котомки мед достала и действительно — полотенца вышитые. Улыбнулась, над зарослями резными зелеными пошептала, они на миг в дом сложились. Крепкий, зеленый, в два этажа, с крыльцом, с резьбой под крышей, с оконцами. Соколович моргнул — неужто бывает? Нет, показалось. Трава просто. Полудница в крапивные заросли кинулась и пропала.
Яся свой бархатный мешок, крапивой набитый, подняла, на него посмотрела. Спросила спокойно:
— Идемте, Мирослав Игоревич? — и, не меняя голоса:
— Мне бы к речке сейчас, очень больно.
К реке они дошли быстро. Мирослав только сейчас заметил, что Ясна-то высокая будет, ему чуть не до скулы достает, к шагу примеривается легко. Да и шла не запинаясь, губы кусала, воздух через зубы тянула, кривилась, но молчала. Терпение он умел уважать.
Но как рекой дохнуло, не выдержала Полянская, бегом кинулась, на колени на берег упала, руки в воду опустила, чуть ли не сама за ними нырнула. Мирослав растянулся на берегу совсем рядом, на луну покосился. Что теперь с ней делать, блаженной? Волхвам сдать? С тем волком, сковородой и крапивой? Вот всем радости будет!
— Кто, говоришь, тебя этой волшбе научил? — спросил задумчиво, в спину девчонке глядя. Ясно — плачет, качается как ладья в бурю. Ну что, пусть, таких как она, только жизнь и учит. Волку в глаза, с полудницей за руку, что еще вытворит?
— Тетка, — не оборачиваясь простонала Яся и шмыгнула носом, — она говорила, что больно будет, да только не говорила, что так больно. Но это я первый раз, в другой уже лучше будет.
Гридь вскинулся с травы, в сердцах плюнул. Сел, сдержался чтоб за голову не взяться. В другой?! Еще и другой будет? А, не дай, Жива и третий? И что ж за тетка это такая, которая рассказывает своей кровиночке, как крапиву на кладбище вырастить, а потом руки сжечь до костей? Вон, от воды, кажись, аж пар идет!
Ивы нависали над ними тихие. Листья, узкие, тонкие, еще не желтые, уже не зеленые, не качались даже, а дышали над водой. И опять сосной пахло, хотя сосны в помине не было. Это от рыжей прохлады веет, понял гридь и придвинулся, чтобы убедиться. Полянская повернулась резко, задела его волосами по лицу. Дышит рвано, руки на весу держит, с багряных пальцев вода капает.