Глава 18. Затишье
Из темноты вынырнуло отчаянное и жалобное одновременно:
— Ма-а-ам! Ну ма-а-ам!
Голос был густой, хриплый, какой-то совсем взрослый. Но это неважно, неважно! Война закончилась, она спит, просто спит. Не надо никуда бежать. Ей тепло, хорошо, у нее пальцы отогрелись. Почему-то сквозь странно-синюю темень в голове Огняне особенно приятно было пальцы на руках чувствовать. Теплые. Они мёрзли у неё всё время, как из шкафа выпала.
— Ма-а-ам! Таня хорошая!
Решетовская резко села на кровати, прижав к груди одеяло. Темно было в голове, а в комнате — очень даже светло. Какая Таня, какая мама, какая.?
— Спи, — её легонько толкнули на подушку, накрыли по плечи. Глаза немедленно закрылись, бросая её в темень от зелья Владимиры.
«Лешак», — мелькнуло в голове у душегубицы, — предательнице-то она сказала, чтоб не смела подходить во сне, а детоубийце забыла.
А резковатый голос, похожий на сильно мятные леденцы, меж тем объяснял:
— Это наш наркоман местный, уже год с мамой мирится. Влюбился и ушел к какой-то Танечке. Колются, кажется вместе. А матушке его подруга ой как не нравится, матушка у нас просто алкоголем, брагой, значит, злоупотребляет. Но Женя — парень настойчивый, утром, в обед и вечером приходит под окна и ревет медведем. Пропал на неделю, да вот вернулся. Я на работу, а ты спи, рано еще. Спи, семя крапивное.
Заныривая в темно-синюю глубину сна без снов, душегубица отметила, что детоубийцевское «крапивное семя» вроде как уже иначе ей слышалось. Но заснула раньше, чем подумать о том успела.
Утро началось с традиционного стука-грюка. Не сказать, чтобы Огняна так уж любила петухов в стане, но раздражали они всё же как-то меньше. И всегда можно было запустить в них валенком.
Грюкало знатно и, кажется, не так, чтоб очень далеко. Решетовская накрыла голову подушкой. Она спит! Она не встанет!
— Пр-риде-е-етс-ся, дево-вочка мой-й-я, пр-ридется, — сокрушенно буркнул над ухом попугай, и едва увернулся от полетевшего в него тапка. Возмущенно свистнул, уселся на холодильник и оттуда издевательски сообщил:
— Я тебя люблю.
В дверь (в дверь же? Точно в дверь. И кажется, входную) заколотили с еще большей страстью.
Душегубица сползла с койки, запуталась в одеяле, не упала, обернулась, убедилась, что в комнате одна. Завернулась в теплое синее одеяло и поплелась в коридор, подметая пол рубахой. Снова ярко-освещенный (ну почему днем здесь свет всегда горит, а вечером всегда темно?), снова с повозками, но в это раз без дров. Входная дверь ходила ходуном. Никто из соседей не реагировал. Наступила на подол, рванула на себя хлипкую, истонченную ткань. Надо бы новую рубаху, эта, глядишь, в пальцах расползется.
— Ну? — рявкнула Огняна, отперев, наконец, все замки и уставившись на мужчинку среднего возраста и средней комплекции. Тот стоял, опустив голову и методично долбал дверь кулаками, правым-левым-правым-левым. Словно бил в барабан. На Решетовскую особого внимания не обратил. Рядом стояла женщина — чуть усталая, чуть симпатичная, чуть поблекшая. Она-то Огняну заметила сразу, сделала той знак — секунду подожди — и дернула мужика за пояс. Раз, второй. На третий он распрямился, глянул на ведьму, вынул из ушей что-то белое на шнурке, сунул в карман, оттуда же достал книжечку маленькую. Раскрыл, махнул перед Огней и сообщил ровным бесцветным голосом:
— Капитан Дорошенко. Полиция. В этой квартире проживает Дайнеко Теофил Миронович?
Полиция — отчаянно пролетело у Решетовской в голове, ненашинская полиция. Как годы назад Елисей, проча ей работу у ненашей, учил её вести себя с полицией, если, не приведи боги, столкнется? Вежливо, спокойно, отвечать: не был, не знаю, не помню, болен, документы в порядке. Документы! У нее же были, ей выдали, куда она…
— Что, простите? — максимально вежливо переспросила Огняна, судорожно вспоминая.
Полицейский был странный. Не то пьян, не то под зельем, не то от рождения блажен. Может, они все такие, полицейские эти? Ей-то откуда знать. Ненаши — народ крайней странности. Наши бы в витязи такого чудака не то что не взяли — глядеть бы не стали. Витязь может не быть ведьмаком, это душегубу положено, но витязь обязан иметь ясный взгляд.
— Спрашиваю, Дайнеко Теофил Миронович здесь проживает? — повторил Дорошенко вяло, глядя сквозь Огняну. Та, что пришла с ним, смотрела напротив — цепко и спокойно.
На секунду удивившись, что пришли за Тефом, а не за Мариной-змеей, которая вчера чуть не сожгла все к лешим, Огня держала «вежливое лицо», смотрела на полицейских и вспоминала, куда же она дела документы. Прятала подальше, чем кошель. Чтоб не в одном месте хранить. Кошель! Мысль прошибла горячая. Может, деньги вернули, а документы забрали? Она ведь даже не проверила! Душегубица прикрыла рот ладонью и тут же отдернула руку. В нос шибанул густой запах: дым, рассол, пот, кажется, соленая рыба, после которой она вчера и рук не помыла, негде было. Ведьма поправила на плечах одеяло. Что этот капитан ей говорит хоть? А, точно. Теф.