Она никогда не покупала готовое платье. Сначала ей шила Лада, а потом у душегубов ей просто выдали всё, что нужно. Но ненаши себе не шьют, это уж точно. Покупают в лавках, как и дрова, и рыбу, и всё на свете. Правда, как кто-то может сшить по твоим обхватам, было непонятно. Но ей нужно, и она готова довериться этой ненашинской девице, которая смотрит на неё одновременно с удивлением, сочувствием и подозрением.
— И куртка. С заклёпками. И свитер. Ещё платье! Но во всём должно быть удобно, — закончила Огняна.
Девица вернула на неестественно пухлые губы ровную улыбку.
— Минутку.
Лавочница ушла и о чём-то быстро переговорила с охранником у входа. Что это был охранник — Огня не сомневалась, по обмундированию ненашей она сдавала зачёт Корнею Велесовичу. Мужик окинул Решетовскую тяжёлым взглядом и стал так, чтобы ему было её видно. Не доверяют, значит. Плевать. На всё плевать. Елисей должен увидеть её человеком.
Огняна задрала повыше подбородок и повернулась к зеркалу. Вот этому страшилищу он в любви вчера признавался. Обещался вызволить и забрать замуж. Целовал уста, очи и руки, перебирал рваные, страшные, тусклые волосы. Обнимал так, что сбивалось дыхание, а, главное — глядел как на княжну.
Огняна Решетовская знала, что хороша собой, но та краса её никогда не заботила. Есть и есть. Она жила с воинами, и сражалась бок о бок с воинами, и никому из них никогда никакого дела не было до её красы. До того, как метко она стреляет — да. Как быстро может скакать на лошади и бесшумно бродить по лесу — да. До того, насколько она верная, весёлая, каким светом горят её глаза — это да. Но не внешность.
Как легко пренебрегать красой, когда она у тебя есть! А теперь — что делать теперь?
Девица принесла кожаные штаны. Страшно узкие. Если обтянуть ими скелет в каземате, будет даже лучше. Ноги не согнуть, хлеще, нежели в джинсах.
— Не годится, — Огняна вернула порты и села на маленькую скамейку в будочке, которую девица называла примерочной.
Когда всё закончится, она купит себе височные кольца. Самые красивые. И гривну. И браслеты. И обязательно проколет уши. Сама натрёт солью, подложит половинку яблока и пробьёт горячей иглой. Всем девочкам прокалывали уши в три года. Ведьмам ещё и серёжки выбирали особые, с символами обережными — чтобы дар скорее раскрылся. Целые, нетронутые уши Огняны были молчаливыми свидетелями того, насколько родителям не было до неё дела.
Мужские кожаные штаны оказались на неё велики. Ещё бы, она сейчас выглядит как недокормленная юнка, а не взрослая девица.
— Попробуйте вот эти. Не кожаные, но вы знаете…
Решетовская покорно протянула руку, а когда увидела, что взяла, в ужасе отбросила от себя одежду.
Камуфляж.
Такой же, как носили ненаши, пытавшие её несколько месяцев. Как носили ненаши, убившие Ратмира и едва не убившие Елисея.
Огняна смотрела, молчала. Девица за её спиной смотрела тоже. Сзади маячил охранник, и плевать, что она в исподнем.
Но в таких же штанах иногда появлялись в стане Елисей Иванович и Корней Велесович после короткого отстутствия. Они бывали с заданиями у ненашей, и не всегда успевали облачиться в привычную кольчугу. Это было обмундирование витязей ненаших — военных, рядовых и офицеров. Она знает, она сдавала. Это удобно. Это красиво. Она сможет.
Огняна натянула порты. Присела. Ударила воздух ногой у лица пухлогубой девицы и — чудо! — не упала. Тронула пальцем несколько свисающих цепей. И почти понравилась себе.
— Годится, — кивнула она строго.
Ей подобрали несколько маек, свитер, ещё одни такие же штаны и черную куртку — с кучей заклёпок, не такую широкую, как у Елисея, не совсем удобную, но настолько красивую, что она сдалась.
Напоследок было платье. Пухлогубая, прежде чем принести, задала такое количество вопросов о том, что хотела бы Огня, что душегубка едва не зарычала. Но принесла сразу — длинное, по щиколотки, из неизвестной Огне тонкой, но теплой ткани, с длинными рукавами, манжетами, маленьким воротником и широким поясом. Совершенно невозможного цвета — пурпурно-красного, темнее крови настолько, что почти становится черным.
Огняна посмотрела в зеркало. Не княжна, но уже не так плохо. Платье скрыло и худую грудь, и опавшие бёдра.
Названная лавочницей сумма показалась Огне какой-то сказочно заоблачной, но оказалось, что это — лишь десяток бумажек из её кошеля. Она привыкла — медяк, серебряный, полушка. Ну, десятками. А здесь — тысячами! Не то у ненашей были такие огромные цены, не то Елисей оставил ей достаточно много денег.
И то, и другое было возможным, и друг друга не исключало.
Решетовская вышла из магазина в своем новом платье, держа в руках бумажные мешки на верёвочках. Поддалась соблазну, зашла в булочную, в которой были ужасные бублики и удивительные пирожные. Взяла ещё одно, но не стала есть — понесла домой. На тарелочку. И ложечку взять. Она, в конце концов, больше не на рудниках.