— Ну? — Вика, которая оказалась всё-таки совсем не волшебной, а актрисой, скоморохом то бишь, сняла с головы косы и потерла макушку. Душегубица округлившимися глазами уставилась на болтающиеся в руках волосы. Это что? Как она так может? Кудри ее или чужие? Неужели скальп, спаси Жива, с кого сняла?
— Парик нравится? Это я для образа, — похвасталась Вика, — у меня-то отродясь волосы длиннее плеч не отрастали. Ну, поехали? Ты кричишь мне «Ведьма, ведьма!», а я оборачиваюсь и ору, что ты пожалеешь. Ты, главное, примечай, когда я красивее стою, когда лицо у меня выразительнее, как закончу — скажешь.
После… пятого? десятого? сотого?.. просмотра сцены «идет-поворачивается-кричит-бежит» Огняна грешным делом подумала, что сортировать золото у кладовиков было не так и сложно. Да, тяжело, да нудно, да, дышать нечем. Руки ноют, спину как жерновами размалывает, пить дают по капле в час. И золото это упаси Пряха перепутать! И дышать нечем — влажно ужасно, под ногами лужи с цвелой водой. Зато молчать там можно, молчать! А не бить себя кулаком в грудь: «Очень красиво, стоишь, Вика, ну что ты, а вот сейчас повернулась еще красивее, а лицо у тебя, как ты сказала? Да, вот именно — гневное! И негодующее, тоже хорошее слово. Ну что ты, Вика, Живой клянусь, как смотрю на тебя, так сразу понимаю — ведьма ты, настоящая, сейчас все поля им градом побьешь, скотину выкосишь, детей в люльках уморишь! О, боги, зачем снова-то, все же так чудесно получилось?»
От актрисы Огня сбежала. Буквально. Вика не то что не обиделась — кажется, даже не заметила её исчезновения. Когда Решетовская входила в свой каземат, из кухни звучало опостылевшее «Ведьма! Ведьма!»
Часы показывали семь вечера, что за бездарный день! Она ничего полезного не сделала, продрыхла до полудня, волосы помыла, одежду купила. Зато было пирожное! Два. И платье красивое, утром наденет. Огняна прикрыла глаза. Она не будет спать, что за глупости! Нет, она совершенно не устала, и плевать, что год перед этим не высыпалась, а за последнюю неделю произошло столько, сколько у иных в жизнь не уместится — ей нельзя спать без зелья. Не будет! Она Елисею обещалась — только после зелья! Вчера после пожара выпила, не забыла. Но сейчас ведь не ночь, она не спит, она только на минуту глаза закроет… сон пришел сразу. Самый страшный сон в её жизни.
В боях и трудностях, в голоде, нервах и боли прошел год. Война никак не шла на спад, войска выдохлись, новая зима принесла новые кладбища. Душегубы потеряли больше половины людей, из стана кикиморы и старые наставники прислали пополнение — тех, кто ещё полтора года назад был непригоден ни для боя, ни для партизанской войны. Детей.
Елисей Иванович ругался, проклинал, укрывал семиэтажным матом всех, кого видел. С ним не справились ни Огняна, ни Ратмир. Оба были посланы и ушли — думать. Прихватили с собой Владимиру, чтобы ей тоже жизнь медом не казалась.
Думать им пришлось не долго.
— Ну, предположим, это не горе, — прокаркал старый пенёк и вдруг ожил под рукой Ратмира.
— Пуг, твою кикимору, — разозлился молодой душегуб. — Не мог без этих шуточек?
Пенёк распрямился и чуток подрос, а потом стал маленьким сухоньким старичком с суком вместо носа. Одежда его была из коры, на ногах — онучи, на голове — пакля льняная вместо волос. Это был леший Пуг, старый друг Кошмы, вышедший из лесу на проклятия душегуба. Он был очень старым и не мог уже воевать, но Огняна небезосновательно предполагала, что старик в эту зиму следит за душегубами по просьбе кикиморы. Помогает в меру сил — уж слишком были щедры леса с ноября.
— Ка-а-акие мы, предположим, не-е-ежные… — проворчал бывший пенёк и отряхнулся от снега.
Огняна невольно рассмеялась, Владимира фыркнула, Ратмир обиженно нахмурился. Он всегда обижался на невероятно простые, детские вещи.
— Лес детишек бережёт, бе-ре-жёт, — пропел Пуг и противно захихикал. — Ну, кто будет плести рубашки из одолень-травы?
Это была спасительная мысль. В таких рубашках намертво застревали стрелы и секиры, а если сделать ещё и с капюшоном на манер епанчей — дети будут неуязвимы. Одна беда, работает одолень-трава в одежде только на детях до совершеннолетия, да и то при условии, что на их руках нет человеческой крови.