— Будут, гаденята малые, белочек моих для вас разорять, всяко польза, — довольно прокаркал Пуг. — А пока пущай, предположим, одолень собирать топают. Ну, чего стали? Бегом мелких организовать, Елисеюшку мне привести. Хорош ему птичек моих ором пугать.
С «Елисеюшки», страшно не подходящего к наставнику с косой саженью в плечах, душегубы синхронно прыснули, но послушались. За их спиной старичок-пенёк устало повёл над сугробами похожей на ветку рукой, и снег послушно сполз с поляны. Как живая, полезла из-под земли одолень-трава.
Рубашки помогали недолго, всего несколько седьмиц. А потом случилось страшное.
Они попали в засаду на окраине одной из опустевших вымерших деревень, на границе леса и жилых домов. Детей, одетых в тонкие плащи из невянущей одолень-травы, они спрятать не успели, и закрыть собой не успели. Ненаши срывали с голов испуганных подростков капюшоны, и…
Когда снег цветёт алым, в лесах жалостливо поют клесты. В то утро красногрудые птицы с кривыми клювами надрывались так страшно, что, если бы их не заглушали крики и звон мечей, расплакался бы даже Алатырь.
Их спас Пуг. Из последних стариковских сил разбудил трёх медведей-шатунов и направил на ненашей. Душегубы бросились к тем витязям, которые были не ведьмовских родов, выборосили защитную волшбу от дикого зверя — лёгкий, едва заметный сизый дымок.
Ненаши волшбой не владели. Те, кто выжил под страшными когтистыми лапами, бежал. А леший потратил столько сил, чтобы утихомирить зверей, что превратился в пенёк, и на любые попытки с ним заговорить только тихо вздыхал одиноким сучком.
— Елисей!!! Елисей!!!
Огняна, зажимая рукой кровоточащую рану от шеи вниз к груди, носилась по окровавленному снегу. Звала, срывая до хрипа голос, переворачивала тела павших, страшась увидеть лицо наставника. В голове то и дело поднималась кровавая вьюга, и удерживать себя в сознании было уже практически невозможно. Наставника нигде не было. В плен немногочисленные выжившие ненаши его взять не могли, это было бы заметно. Значит — убит. Убит!
— Елисей! Елисей!!!
Огняна в третий раз оббегала поле битвы. Падала, страшной силой воли поднимая себя из снега. Ей никто не помогал, некому было. Тех, кто был бы ранен легко, среди витязей и душегубов не было. Те, кто ещё мог двигаться, спасали остальных.
— Елисей…
Силы заканчивались. Сейчас она упадёт. Нужно, чтобы кто-то продолжал искать наставника. Нужно, чтобы…
— Елисей!!!
Она увидела не его самого — из-под снега едва заметные виднелись посиневшие пальцы. Но Огняна знала его руки лучше своих, и узнала наставника немедленно. Елисей лежал под огромной елью, засыпанный снежной шапкой, сорвавшейся в битве с её могучих лап.
Она бросилась по кровавому снегу, упала, не стала подниматься и просто поползла к сугробу, похоронившему Елисея Ивановича. Кричала его имя, руками разгребая снег. Добралась до мёртвого бескровного лица, обхватила синими от холода ладонями голову Елисея, сгребла снег с его груди и прижалась ухом к обжигающему мерзлому нагруднику. Ничего не услышала, завыла, попыталась содрать латы с наставника, но не вышло. Потянула его из снега, из последних сил, и потеряла сознание, распластавшись на теле ведьмака.
Её растормошил витязь Богумил, немолодой дружинник.
— Жива, девка? Ну-ка, дай мне посмотреть на сокола нашего.
Огняна послушно откатилась с холодного тела Елисея и отползла в сторону. Богумил вынул меч, отёр рукавом рубахи от крови и влаги, поднёс к губам наставника. Меч едва заметно запотел. Огняна всхлипнула.
— Не реветь. Выходим мы Елисея Ивановича, выходим, — буркнул дружинник.
Кряхтя, когда вес приходился на его раненую ногу, Богумил вынул из сугроба тело душегуба, взвалил на плечи. Решетовская подхватила наставника под другое плечо, и вместе они поволокли Елисея Ивановича по кровавому снегу, огибая павших. Туда, где у ближайшей заброшенной избы лечили друг друга полуживые дружинники.
Елисей был слаб. И тяжесть его была страшна — казалось, не живого человека уже несут. Надежда была только на Ратмира.
— Ратмир! Ратмир! — Огняна передала Елисея на руки двум подоспевшим витязям. — Ратмир!!! Где Ратмир? Никто не видел Ратмира?
Она протискивалась между стонущими ранеными, между теми, кто был уже хоть немного исцелён и кто ещё нет, звала Ратмира, как недавно — Елисея.
— Вы не видели Ратмира? Вовка, где? Вов? Что… нет…
Ратмир лежал на плаще, подбитом мехом. Молодой, спокойный. Очень красивый. Очень белый. Там, где было сердце, грудь рассекала огромная рана. Владимира стояла над ним, и чёрные отросшие волосы были распущены, как у вдовы. Она была каменная лицом, а по камню этому текли слёзы, смывая кровь.