Ни одной рыбки не поймали на Барсучьем озере. И вот вместо окуневой ухи варили кашу с мясом. Инициативу в этом деле сразу захватил Мыльников. Он сказал, что еще не встречал такого человека, который смог бы лучше его сварить уху или кашу из пшенки.
— Вы как любите: пересол или недосол? — спросил он.
— Золотую середину, — сказал Артем. Он примостился на тужурке и смотрел на костер. — По-моему, уже готова.
Мыльников попробовал дымящееся варево, покачал головой.
-— Еще минут пять покипит, — убежденно заметил он.
— Почему именно пять, а не три или не десять?
— Внутреннее чутье, — сказал Алексей Иванович. — На фронте, помню, был такой случай. Из землянки на КП я всегда ходил по узенькой тропке вдоль траншеи. Сами понимаете, каждый день артобстрел, бомбежки... И вот иду я на КП, подошел к тропинке, а пушки уже грохочут вовсю. И что-то подсказывает мне, чтобы не ходил этой дорогой. Со мной был начальник штаба. Мы в одной землянке жили. Я и говорю ему: пойдем ельником, это немного дальше, но за укрытием. А он засмеялся и пошел по тропинке. Я — ельником. И что вы думаете? Прямым попаданием! Хоронить было нечего... Вот что такое внутреннее чутье, молодой человек!
— А нынче что же? Ни одной рыбины! Выходит, подвело вас внутреннее чутье?
— Это пустяки... На рыбалке оказаться без рыбы — обычное дело.
— У меня вот нет внутреннего чутья, — сказал Артем. — И кашу могу пересолить, и пойти не той дорогой...
— Кому что дано, — заметил Мыльников, снимая котелок с огня.
Обидно, конечно, что глухое лесное озеро встретило их так неприветливо. Стоило в такую даль забираться, чтобы вместо ухи угощаться пшенной кашей. Костер совсем прогорел, и Артем подбросил сухих веток.
Темнота со всех сторон незаметно и бесшумно обступила палатку, костер. Неподалеку сухо треснула ветка, зашуршал папоротник, и снова стало тихо. Уж не барсук ли выбрался из норы на охоту? Недаром ведь назвали озеро Барсучьим?
Они закурили и, попыхивая папиросами, молча смотрели на огонь. Спать не хотелось. Артем вспомнил про транзистор и достал из вещмешка.
— Как же мы забыли про музыку? — сказал Мыльников. — Вся рыба была бы наша.
— Вы оптимист, — усмехнулся Артем.
— Здешние аллигаторы никогда музыки не слышали...
— Давайте послушаем последние известия, — сказал Артем.
Когда закончились последние известия, прогорел костер, Алексей Иванович начал было комментировать события, но тут совсем низко над костром кто-то пролетел, а немного погодя раздался громкий и пронзительный крик.
— Филин, — сказал Мыльников.
— Какой же это филин? — возразил Артем. — Летучая мышь.
—- Что вы! — усмехнулся Алексей Иванович. — Какая мышь? Филин!
Придвинув вплотную к угасающим углям голые ступни, Артем взглянул на него. Глаза Алексея Ивановича прикрыты короткими ресницами, толстые губы оттопырены, на переносице складка. Такого упрямца, пожалуй, никогда не переспоришь...
— А ведь это я карикатуру на вас нарисовал, — вдруг сказал Артем.
Мыльников приоткрыл один глаз, хмыкнул:
— Я знаю.
— И молчали?
— Ждал, когда вы сами скажете.
— Не подумайте, что я раскаиваюсь, — сказал Артем. — Дорогу вы обязаны построить. Ведь это вопиющее...
— А если не буду строить? — перебил Алексей Иванович.
— Тогда мы с Носковым напишем в «Известия» или в «Правду»...
— Значит, объявляете войну?
— Выходит, так.
— А если бы у вас не было машины, тогда как? Артем посмотрел ему в глаза:
— Неужели вы думаете, я хлопочу для себя?
— Нет, не думаю.
— Эти три версты с гаком — позор для всего поселка, — сказал Артем.— Мой дед воевал с вами... Я нашел в его бумагах три или четыре заявления в райисполком. И ответы на них.
— По-вашему, я упираюсь из упрямства? Вы не представляете себе, что такое привести в порядок дорогу. Знаете ли вы, сколько стоит один километр магистрального шоссе? Я не говорю, что наша дорога будет стоить столько же, но, уверяю вас, мне это мероприятие влетит еще в какую копеечку! Если бы еще на Осинского можно было положиться, но он из тех, которые наобещают с три короба, как до дела дойдет — в кусты. А денег мне никто на строительство дороги не даст. Не завода это дело. Придется изворачиваться своими силами... Что скажут ревизоры-контролеры? Они ведь за каждый рубль с меня спросят?
— Значит, никакой надежды?
Мыльников поковырял в костре обожженным суком, выхватил из пепла толстыми пальцами красный уголек и прикурил.
— К чему все это говорю? Чтобы вы не думали, что все так просто: тяп-ляп, и дорога готова. Мыльников, такой-разэтакий, из самодурства не хочет строить... Если бы Осинский не был трепачом, можно было бы рискнуть. Моя техника и люди, его — мост через Березайку, строительный материал, песок, щебенка... Кстати, все это под рукой. Но я знаю Осинского, он и пальцем не пошевелит для этой дороги.
— Следующая карикатура на Осинского, —• сказал Артем. — А ваш, Алексей Иванович, портрет я нарисую и вывешу в клубе. Осинский от зависти лопнет!
На озере тяжело бултыхнуло. Будто бревно бросили в воду. Мыльников так и расплылся в улыбке:
— Слышали? А вы говорили, здесь нет щук...
Когда они забрались в палатку, улеглись на надувных матрасах и вежливый Алексей Иванович пожелал спокойной ночи, Артем сказал:
— А все-таки это была летучая мышь, а не филин.
Тлава шестнадцатая
1
— Артем, стучат! Да проснись же! Кто-то приехал, слышишь? — Таня все сильнее трясет его за плечи.
Артем с трудом продирает глаза. В голове мелькают обрывки захватывающего сна. Ему снилось, будто он только что прыгнул с самолета. Над ним розоватые пушистые облака, внизу широко раскинулась земля. Он летит грудью вперед, распластав руки, как птица крылья.
Замирает сердце, но ему хорошо и радостно. Пальцы сжимают алюминиевое кольцо, пора дергать, но он почему-то медлит. А земля, разворачиваясь вдаль и вширь, все ближе, неотвратимее. Он уже различает ярко-зеленый луг с ромашками, приземистые одонки и маленькую фигурку, которая машет белой косынкой... Кто это? «Дергай!» — свистит ветер в ушах...
— Я и не подозревала, что ты такой соня, — говорит Таня.
Он окончательно просыпается и, еще не понимая, в чем дело, вспоминает, что за кольцо парашюта так и не дернул...
— Кто бы это мог быть? — спрашивает Таня, тревожно заглядывая в глаза.
В дверь грохочут, слышны неясные голоса: мужской и женские. Артем вскакивает с кровати, выходит в коридор.
— Кто-то появился... — слышится знакомый голос. — Здесь живет знатный колхозник Артем Тимашев?
— Лешка! — удивляется Артем, открывая дверь. — Откуда, черт длинный... — и умолкает, хлопая глазами: на крыльце рядом с его другом Алексеем стоят две улыбающиеся женщины, и одна из них — Нина!
— Не ждал, старик? — хохочет Алексей. — А мы вот взяли и нагрянули... Ну, я тебе скажу, и дорожка сюда, в твое чертово, как его? Хохоталово!
— Смехово, — только и нашелся что сказать Артем, глядя на смутно белеющее в сумраке лицо Нины.
— Вот я и приехала к тебе, — говорит Нина.
— Ты что, не собираешься нас в дом пускать? — спрашивает Алексей, глядя на ошеломленного приятеля.
— Заходите, — бормочет Артем, отступая от двери.
— Вы поглядите на его физиономию!.. — гремит Алексей. — Он все еще не проснулся. Помню по студенческому общежитию. Ты, старик, всегда горазд был спать!
Артем первым входит в избу и поспешно раскрывает дверь в большую комнату. Включив свет, говорит:
— Будьте как дома... Я сейчас! —и убегает в спальню.
— Не забудь штаны надеть, — смеется Алексей. —Тут все-таки дамы.
Таня сидит на кровати, закутавшись до подбородка в клетчатое одеяло. Глаза блестят.
— Понимаешь, приятель-художник приехал... — бормочет Артем, торопливо одеваясь. — Из Ленинграда.