— Что ты имеешь в виду? — переспросил Вилли.
— Я имею в виду, что изменение отчета о вскрытии трупа является серьезным поступком. И у тебя есть все полномочия для этого…
Вилли повесил трубку.
— Хорошо, но слабовато, — подумал Аркадий. — Он применил психологию, когда должен был включить шантаж.
Завибрировал сотовый. Снова Вилли.
— Прости, я должен был закурить.
— Не торопись.
— Случилось вот что. Зурин и директор заставили меня снова сделать срез с легкого той девочки. К тому времени запах эфира уже рассеялся. Они заявили, что если я не могу снова подтвердить то, что обнаружил ранее, в отчет о вскрытии трупа следует внести изменения.
— Разве ты не можешь подтвердить это другими средствами?
— Да, но не после того, как ее кремировали.
— Уже?
— Сказали, что таким было пожелание семьи.
— Где карлик? — спросил Аркадий.
— Здесь, под простыней. Мы ждем стол.
— Его кто-то опознал?
— Нет. Мы ничего о нем не знаем.
— Сними простыню.
— Хорошо, — откликнулся Вилли. — О, теперь мы уже знаем кое-что. Он — весь синий от татуировок — с головы до ног. Он — зек.
Тюремные татуировки делались острым крючком «чернилами» из мочи и сажи. Оказавшись под кожей, пигмент становился синим, а рисунок — немного размытым. Но за решеткой татуировки были больше чем искусство — они были биографией. Для любого, кто умел читать символы, татуированный мужчина — открытая книга.
— Расскажи мне, что ты видишь, — попросил Аркадий.
— Все, что хочешь. Мадонна и Младенец, слезинки, коты, паутина, Железный крест, окровавленный кинжал, колючая проволока. Мастерски сделано!
— Как только повесишь трубку, прошу тебя — сфотографируй татуировки Тупого на сотовый и пошли их мне. У меня есть специалист.
20
Семья Изи состояла из матери-алкоголички и жестокого отца. Их дом был похож на обшарпанную посудину, выброшенную на берег: рваная одежда, пустые бутылки катались по полу из стороны в сторону, под ногами — обрывки газет, свет постоянно отключали.
Старик разводил сторожевых собак для охранных агентств — немецких овчарок, ротвейлеров. Все деньги вкладывались в псов, но однажды они все равно добрались до его хозяйской глотки.
Долгое время за той толикой денег, что попадали в семью, надо было следить…
От отца пахло псиной, как от лучшего друга человека. Преданного друга.
Когда Изе исполнилось двенадцать, старшие братья сбежали. Они были потеряны для семейного дела, которое перешло бы к ним, если, не дай бог, что-то случилось с отцом. Старый дом мог превратиться в дорогую недвижимость, если Москва будет строиться в их направлении. Эту сказку отец рассказывал каждому встречному, оказавшемуся на пути.
Изя постоянно пропускала школу, потому что у нее не было обуви. Ни отца, ни мать не беспокоило, что она едва знакома с алфавитом и арифметикой. А когда из школы учителя приходили проверить, как она живет, Изя пряталась, чтобы ее не увидели в лохмотьях.
С шестилетнего возраста она вычесывала собак и чистила их будки. Отец кормил псов. «Кто кормит, тот и батька», — приговаривал он, когда нетвердой походкой выходил в пластмассовой броне учить их кидаться на людей.
Друзей у Изи не было, обязанностей имелось немного, она часами возилась с собаками, играла или просто валялась с ними. Каждый пес был настоящей индивидуальностью. Собак полагалось держать отдельно — каждого в своей будке, но Изя украдкой отпускала их гулять вместе. Собаки внимательно следили за ней глазами, что бы она ни делала.
Как-то зимним вечером отец пришел домой рано пьяный и в синяках. Он был мрачнее тучи — его побили. И вдруг увидел, что собаки свободно расхаживают вокруг Изи. Псы почувствовали недоброе расположение духа «батьки» и, рыча, сбились вокруг девочки.
— Рычать на меня? — Он вытащил ремень из брюк и закричал: — Прочь с дороги!
Он, наверное, справился бы с собаками и восстановил «порядок», если бы не присутствие Изи. От первого же взмаха ремня щеку прорезала полоска крови.
Еще секунду он стоял, но в следующее мгновение осталась только пара бьющих по воздуху ног. Изя не смогла бы остановить псов, даже если бы попыталась.
Когда собаки устали рвать на части тело старика и разбежались, она отвела каждого в свою будку, потом отмыла от крови и положила сушиться деньги, которые нашла в карманах отца. Оделась как можно теплее. Тело отца было жутко тяжелым, тащить его было трудно, но еще труднее было выдолбить в мерзлой земле неглубокую могилу.
Мать все это время спала.