Я спросил:
– А почему это вы говорите «вашему шефу»? Вы-то сами что, не у него разве работаете?
Владимир Иванович огрызнулся:
– Не финтите, Юрий Александрович! Вы с ним «пуд соли съели», а я – «не пришей п…е рукав»!.. Простите за непарламентское выражение…
И уже спокойнее, но требовательно, повторил:
– Так чего он хотел?
Я рассказал, что шеф велел «посмотреть» человека, к которому мы идем, понять, что это за «контора» («Они же ведь сами ничего, кроме Указов, не производят. Откуда у них сырье для сажи?»), а если что-то там реально, то не мелочиться и меньше пяти цистерн не просить. Просил он также – и это меня насторожило – обязательно вернуться на работу и лично ему все доложить.
А умолчал о том, что посмотреть мне было велено не только на «кремлевского человека», но и на то, как с ним будет говорить Владимир Иванович, нет ли тут сговора и измены, а если нет, то действительно ли «этот балабол и фанфарон в полковничьих погонах имеет там вес и может хоть что-то порешать».
Владимир Иванович хмыкнул:
– А ещё, конечно, и за мной велел «приглядеть»… На всякий случай! Ладно, все ясно, поехали!
И он легко тронулся с места, вполне профессионально лавируя по лужам между стоявшими на стоянке машинами…
В Центр по набережной мы ехали недолго – в такую погоду было меньше машин, да и время было самое «спокойное» – на работу все, кто ездит на машинах, давно приехали, а с работы уезжать ещё рановато. И я спокойно любовался своеобразной красотой Мошквы-реки, тянущимися вдоль нее по противоположному берегу промышленными зонами (даже клуб там был с названием «Zона»!), переходящими в исторические ансамбли Симонова монастыря, Крутицкого подворья и Новоспасского монастыря, резко обрывающимися комплексом гостиницы «Россия», которая доживает свои последние дни и уступает пространство собственно кремлевским красотам.
На повороте с Варварки в Никольский переулок стоял шлагбаум и какая-то будка.
Владимир Иванович отнесся к этому совершенно спокойно и припарковался чуть дальше, заехав при этом с полметра на тротуар. Я спросил:
– А разве так можно?
Он ответил:
– Не знаю… Но делаю так всегда. Мент на гусара не нассыт, гусарский ментик защитит!
Мы вышли из машины и пошли пешком. В будке никого не было, и в переулок мы прошли совершенно спокойно. Я удивился не тому, что в этом узком переулке, за шлагбаумом, стояло довольно много автомобилей – должны же сотрудники Администрации Президента где-то ставить свои машины! – а качественному составу техники на этой парковке. Судя по маркам автомобилей, их владельцы «не тянули» даже на средний класс, не говоря уж об ожидавшемся мною обилии VIP-персон. Недалеко от церкви я увидел даже какой-то старенький «Жигулёнок».
Стало ясно, что эти «ребята» из Администрации в большинстве своем ещё очень далеки от «насыщения», а потому лямку свою будут тянуть круто, не обращая внимания на хрипы и стоны экономики, шею которой эта лямка плотненько обвивала…
Мы вошли в какую-то стандартную дверь и оказались в проходной, которую охранял не мент, а военнослужащий с автоматом. Вероятно, из внутренних войск. В помещении было довольно сумрачно и выглядело оно не особенно презентабельно. А когда я увидел, по какому древнему телефонному аппарату Владимир Иванович сообщал кому-то о нашем прибытии, моё удивление ещё более возросло.
Другого сорта удивление вызвал прошедший на выход мужчина с крупной, чуть рыхловатой фигурой, в котором я узнал Александра Петровича из Амгарска. На отрешенном его лице было написано гораздо больше озабоченности, чем удовлетворения. Чего он-то здесь искал? Если он все ещё в «Юкоси», то вряд ли поддержки в какой-то бизнес-схеме, уж, скорее, увидел я случайно куда этот крот нору свою прорыл…
Возрастало мое удивление и далее, пока мы проходили по коридорам и поднимались по лестничным маршам, напомнившим мне живо то ли магнитоградскую, то ли салаватскую гостиницы с их подтёчными стенами, ободранным линолеумом и скрипучим паркетом. Но апогея оно достигло в комнате, где нас ждал для переговоров Иван Семенович Нюник.
Комната за скрипучей дверью была небольшая – метров 15–18. У окна, выходившего во внутренний дворик, стоял стол хозяина кабинета. («Дверь скрипит. На пороге стоит треска»). Само окно, со слегка облупившимися крашеными рамами и давно немытыми, как будто аквариумными, стеклами, не пропускало достаточно света, чтобы можно было быстро разглядеть поверхность стола. Да и расположен он был очень неудачно – вставший нам навстречу Иван Семенович закрыл своей спиной и так не очень яркий свет.