Тут Мефодий замолчал, что-то обдумывая и припоминая, а потом как-то значительно и даже боязливо добавил:
– И «твои», конечно…
Продолжил он прозаически:
– Ну, оставил я Борису лазерный ультрасинатовый детектор валюты – тот, в виде авторучки, который у нас еще в 5-м Управлении был… «Просветил» он Цигнуса… А тот ему ещё и сам помогал – из портфеля все вытряхивал! Не хило он нес…
И тут же продолжил уже весело:
– Ну и дурачок же был этот горлопан Аркадий Ильич, мой предшественник, что не «окучил» такой «Химтранзит» раньше! Они же ведь только сегодня растащили по своим карманам 19900 лоллардов! Там от двух пачек только сотня в конверте для уборщицы осталась… Да ведь не все ещё и получили – у них в командировке пара «волчар» овечек щиплет… А судя по тем цифрам, которые должны получить «твои»– тут ещё нулик приписать нужно!.. Да и себя Василий Васильевич в писульку эту, естественно, не включает – дескать, два пишем, а «нуль на ум берем, сам знаю кому»!
Борис говорит, что он этот «секретный кейс» в руках у Бурого уж раза два в месяц видит наверняка… Да уж точно – дурак! «Друг Аркадий, не говори красиво!» А ему на матершину только мозгов и хватало. Вот только как бы их покрепче взять, – думал я? Понятно, что не поодиночке, поодиночке они все-таки мелкота пузатая, с «общины» нужно долю брать… Но как конкретно подступиться? А тут ты звонишь! А почему, кстати, именно сегодня?
Отец Мефодия улыбнулся и, не отвечая на прямой вопрос, задумчиво произнес:
– Ты помолчи теперь, да посиди тихонько. Чаю дать?
Мефодий, вероятно, обиделся, и буркнул:
– Если только шотландского. И, по американовски – с содовой.
Отец нахмурился шутливо:
– Без меня – ни-ни! А я сейчас выйду на минутку. У меня ведь, кроме Бориса твоего, и поумней аналитики есть. Я тут сейчас переговорю кое с кем, а потом – по рюмке чая и посмотрим, что дальше делать…
Глава 20
О моем долге перед референтами Эверетта, о его корреспондентах «ближнего круга», о чудесном его спасении в 82 году, о «квантовом самоубийстве» Тегмарка и привычке употреблять «на троих» Дж. Алфинзбурга, а также о моем удивлении чудесами Интернета и благотворном влиянии классиков на процесс умственной деятельности. Третий морок об отце и сыне.
Созданье ума Эдисона
Явилось в пустыне лесной,
И шлет аппарат телефона
За сотни верст звуки волной
Да, на сей раз «отключка» была глубокой. И тягостной. Борис-рыбак почему-то привиделся. Но только не такой глупый и совсем не добрый. Что он говорил – не помню. Но что-то явно умное и опасное. Вот, даже трубка из рук выскользнула и упала на «ковровую» дорожку, на которой от выпавших угольков осталось несколько черных оплавленных пятен. Что я теперь скажу Нателле в ответ на ее немой укор, когда она их увидит? Пожалуй, так же молча виновато опущу глаза… Надо бы уже ложиться спать…
И я бы так и поступил ещё вчера. Но сегодня… Он мне написал письмо! Честно говоря, я не ожидал, что Он ответит! Все-таки 75 лет, мировая слава «нобелевской пробы», огромный бизнес… И спама у него, наверное, столько, что десяток референтов целыми днями только и делают, что, выражаясь на языке современного сленга, почти перешедшего в нормативную лексику, «фильтруют базар».
А ведь положили эти референты мое письмо в его личный почтовый ящик! Я – их должник теперь. Баночка зернистой икорки им от меня и бутылочка «Смирновки» – передам лично, как только представится случай…
Положили-таки на тот адрес, который известен только самому близкому кругу «своих». И свободно пишут по нему только те, для которых он по-прежнему «старина Хью», как для Чарли Мизнера или Гарви Арнольда, действительно старых (и в прямом и в переносном смысле!) приятелей ещё по аспирантуре в Принстоне, симпатичный наглец Дон Рейсслер, с которым они сдружились лет 35 тому назад, после памятного обоим собеседования в Лямбда-корпорейшн, куда Рейсслер пришел наниматься на работу и сразу «нахамил» будущему шефу, признавшись, что «забросил куда подальше» после прочтения ту «сумасшедшую» статью 57 года, которая принесла-таки своему автору и будущему шефу Рейсслера Нобелевскую премию!
Пишут, конечно, некоторые коллеги-нобелиаты, удостоенные этой награды вместе с ним, особенно часто тот симпатичный русский – Джорж Алфинзбург, который – после «третьей-не-последней!» – на лауреатском банкете в Стокгольме демонстрировал, как нужно «правильно» выговаривать это общепринятое международное название всех тех, кто живет на территории от Немана до Урала. «Нужно говорить не „русский“, а „рассеянин“», – поучал Джорж Алфинзбург. (Чем-то он очень похож на Дона Рейсслера. Может быть, столь же искренней живостью реакции?)