— Лиса? Океан был до леса?
— Не мудри со своей эмпирической периодизацией. Одно без другого…
— Спасибо, так спокойнее. Я бы остановилась на лесе.
— Не бойся, остановишься.
Заходить без стука казалось не комильфо, но надо так надо. Пушистые нити я разложила в углам, прикрепив в щелях между половицами. Сама встала в четвёртый угол, у печи. Ну как встала — забилась, ткнувшись носом в колени. Как-то, знаете ли, нервно было. Что бы вы думали — за спиной что-то зашуршало. Из норки, незаметной на фоне общей разрухи, высунулась крошечная серая мордочка с глазками-бусинками — та самая, из домика.
«А почему лесная мышь серая и похожа на лабораторную?»
«Кто смотрит, такая и мышь» — ответствовал внутренний Юнг.
«Тогда странно, почему Стравинский саундтреком не играет».
— Привет, миленькая, ты тут как? Хочешь вот угоститься? Тебя лиса с совой не трогают, надеюсь? Я им задам! Вот, держи.
Второй пирожок я отдала любимому зверьку. Мышка обрадовалась, откусила крошку, остальное утащила куда-то (неудивительно, пирожище был как три таких мыши).
Едва стемнело, на улице что-то загрохотало, зашумело, засвистело — дверь распахнулась, и прямо в ступе влетела младшая Яга. Конечно, черты её были мне знакомы — и в то же время удивительно чужды. Чёрные волосы вились тёмным дымом, глаза горели янтарным огнём, когти заострились — любая маникюрша позавидует. Миниправ предупреждает: не ешьте подозрительных ягод… Впрочем, после говорящих зверей и самоваров самоналивания таким спецэффектам я поражалась чуточку меньше. Хотя полностью не привыкла до сих пор.
— Чую чужака! — закричала превратившаяся младшая. — Откуда человеческий дух здесь?
— Ты забирайся в печь и смотри ей не попадайся, я вместо тебя бегать буду. На рассвете Яга слабее, — пискнула снова появившаяся мышка. — Потом я сама спрячусь, а когда выходить — скажу.
Мать в новом обличии почему-то не видела меня или видела плохо: тихой сапой я успешно забралась в печь и закрылась заслонкой ручкой внутрь, оставив маленькую щёлочку для подглядывания.
— Здесь я, здесь! Не поймаешь, не поймаешь! — запищала помощница.
Всю ночь третья Яга бегала-бегала за мышонком, все горшки глиняные перебила, все травы сушившиеся поскидывала, себе синяков о лавки набила — а мыши хоть бы что: хихикает, из угла в угол шмыгает, да ещё и платочком дразнится. Как стало светать, норушка просеменила к печи и говорит:
— Вот теперь выходи, становись обратно: солнце взошло. Дальше без меня справишься.
Выбираюсь я, значит, из печи — и тут стреляет станиславское ружьё, то есть напоминают о себе три забытые нити. Первая и говорит голосом старшей сестры-Яги:
— А хозяйка-то ненастоящая, не на своём месте! Знала, кто у неё вместо дочери уродилась, да боялась и молчала.
А вторая голосом средней Яги откликается :
— Молчать-то молчала, а злиться зачем?
Третья добавляет голосом знакомым, но чьим, точно я не поняла:
— Злиться-то злилась, а сбегать зачем?
Хозяйка избушки вертелась-вертелась, пока на меня в четвёртом углу не наткнулась.
— Ах вот ты где, незваная, вижу тебя теперь! У, протянула до солнца, хитрюга, теперь ни заколдовать тебя, ни съесть! Ну погоди, я ж тебя так одолею!
Нда. Когда на тебя бросается архетипичная колдунья с когтями, горящими глазами и дымящимися волосами, пусть даже врукопашную, адреналина ещё долго не захочется. Но и тут мне помогли. В окно ставенное, без стёкол, влетела давешняя сова, бросилась к Яге — крыльями бьёт, когтями царапает. Пока та отбивалась, я успела вооружиться кованой лопатой (той самой, которой ритуально грозят Иванам с Ивашками). Угрозу для младшей хозяйки она вряд ли несла, но отбирать импровизированное псевдооружие почему-то не рвалась.
— Помнишь, что тебя сердило, мам? Я не могу жить днём, не могу есть человеческую пищу, детей, кошек этих всяких да свадьбы — многое привычное и приятное для других не люблю. Ты не злая была, просто не любит живой мертвого. А я зря тебе отдала ягоду, она мне полагалась. Хотя как — зря…
— Знать тебя не знаю, девчонка, — буркнула младшая Яга, но драться уже не рвалась, потирая порезы от птичьих когтей (затягивались они на глазах).
— А морошковое варенье ты тоже не знаешь? В «Призме» аж под две тысячи, помнишь, мам? Вот тебе пирожок в подарок от твоей бабки. От даров не отказываются.
— От даров не отказываются, — эхом повторила мама.
Все черты чудовищные исчезли, только она надкусила угощение. Волосы стали просто красивыми и чёрными, глаза карими и живыми, кожа светлой, но не лунно-снежной.