Начинает болеть голова, и я морщусь. Папа замечает и сразу нажимает какую-то кнопку на стене. Входит девушка, что-то тихо говорит, и отец кивает. Через пару минут – укол, и я снова засыпаю.
Снится странный сон. По кустам мечется человек в маске, в руках у него пистолет. Человек кричит кому-то:
– Обойди справа! Справа! – с чуть заметным акцентом.
И когда-то давно – тот же голос, только тонкий еще, мальчишеский:
– Сашка! Сашка, так нечестно! Так не по правилам! – потому что я обманом завладела его велосипедом и теперь ношусь по двору, а он, хозяин, не может меня догнать.
Не могу вспомнить внешность – ни тогда, ни сейчас. Но точно знаю, что этот человек мне знаком. Точно знаю. Надо вспомнить. Надо. От этого что-то зависит. Что – не помню… Что-то очень важное.
Просыпаюсь, плачу от беспомощности и тяжелых воспоминаний. Внезапно к горлу подкатывает ком тошноты – такое бывает, когда я боюсь, я это помню. Чего мне сейчас бояться? Не знаю. Я в больнице – тут никакой опасности. Тошнит все сильнее. Я скатываюсь с кровати на пол и инстинктивно лезу под нее. Это трудно – с одной рукой и ногой. Кровать функциональная, много всяких решеток и рам. Я подтягиваюсь на левой руке, помогаю ногой и заталкиваю, затаскиваю себя на эти решетки и замираю. Мне кажется, что стук моего сердца слышен даже на этаже.
Шаги… негромкие шаги, открывшаяся дверь палаты, мужские ботинки и осторожная, крадущаяся походка. Замерли посреди палаты. Тишина. Я боюсь дышать, чтобы себя не выдать. Вот они уже совсем рядом, у кровати. Хозяин их тяжело дышит. Видимо, трогает кровать – она скрипит конструкциями. Ботинки разворачиваются и обходят всю палату. Не шевелюсь, не дышу – вдруг нагнется и увидит? Нет, пошел к двери. Говорит кому-то:
– Нет ее, перевели, наверное. Да куда – она ж не ходит. Точно говорю, перевели. Поищем.
Дверь хлопает, и я теряю сознание.
Утром в больнице переполох – кто-то видел неизвестного мужчину в форме больничной охраны, который интересовался мной. Я – Александра Гельман, это я помню хорошо, поэтому свою фамилию в разговорах различаю. Меня утром нашли медсестры под кроватью, неведомо как сумевшую забраться на решетки и там потерявшую сознание. Я не могу ничего им объяснить, не понимаю сама, как получилось, что я забралась под эту кровать. У меня ощущение, что это спасло меня от чего-то ужасного. Я боюсь оставаться одна и прошу медсестру посидеть со мной. Она соглашается и сидит рядом, читает вслух какой-то журнал. Я почти не слушаю, но мне намного легче – я хотя бы не боюсь.
К обеду приезжает папа, лицо его озабочено, брови нахмурены.
– Я забираю тебя домой.
– Домой?
– Да, к себе домой. Тут небезопасно. Сейчас врач рекомендации напишет, расписку я дал уже. Оденут тебя девки – и поедем.
Я совершенно с ним согласна – второй эвакуации под кровать я не вынесу. Через три часа мы уже дома. Я лежу в просторной светлой комнате, и рядом со мной на кровати – старый потрепанный медведь. Мой медведь, подаренный папой на день рождения.
Через три дня папа пришел ко мне в комнату рано утром, я только проснулась и ждала, когда кругленькая, с мягкими теплыми руками Галя придет и поможет мне умыться. Но вместо Гали вошел отец, сел на кровать, привычно поцеловал в щеку:
– Привет, Кнопка. Как ты сегодня? Выглядишь неплохо, только бледненькая какая-то.
– Мне хорошо, – я попыталась улыбнуться. – Только на улицу хочется.
– Ну, это мы мигом! – обрадовался отец. – Сейчас позавтракаем с тобой, и я ребятам скажу, чтобы вынесли кресло во двор. Посидишь, подышишь, Галя тебя оденет тепло – на улице-то мороз, к Новому году прихватило что-то. Хочешь, Сашка, елку?
Я кивнула:
– Хочу.
– Ну и прекрасно. На той недельке привезу, нарядим – и будет елка тебе. Слушай, Сашка… – вдруг став серьезным, проговорил отец. – Тут такое дело… Короче, позвонил Акела, просит, чтобы ты с ним хоть пару минут поговорила.
Поморщившись, я бросила недовольно:
– Пап, ну я же тебе сказала – я его не помню. Как разговаривать с человеком, которого не помнишь? Он говорит что-то – а я не помню этого и чувствую себя дурой. Неприятно, однако.
Отец нахмурился:
– Сашка, нельзя так. Он твой муж – ты мне не веришь, что ли? Муж – понимаешь?
– Я не помню! – отрезала я. – И хватит. Не хочу больше.
Отец понял, что дальнейший разговор бесполезен, и вышел, а ко мне наконец-то пришла Галя с тазиком теплой воды и мягким полотенцем.