– Видите ли, отец Димитрий, – медленно и с прохладной самоиронией произнес юноша. – Она ведь мне не как жена нужна. Вот в чем фокус. Она мне нужна как переводчица литургии для глухонемых. Я это понял только что, а она почувствовала чуть раньше.
– А-а… – протянул священник. – Ну, тогда и говорить не о чем.
Это «а-а» прозвучало в устах батюшки как-то уж очень простодушно, и Гена улыбнулся, и была в его улыбке спокойная светлая грустинка.
– Меня еще мама волнует.
– А что с ней такое?
– Грипп, уже почти выздоровела, но не в этом дело.
– А в чем?
– Она выгнала свое эзотерическое общество из детского сада и сразу же заболела. Я же вам рассказывал про нее – коллекционерша дипломов о высшем оккультном образовании, этакая дипломированная ведьма…
– Нельзя так о матери.
– Простите. В общем, выгнала она их по эгоистическим причинам, но получилось хорошо. И теперь она на распутье: туда вернуться не может, потому что выгнала, и к Церкви тоже прилепиться не может, потому что дипломов жалко. Вы бы поговорили с ней, подтолкнули…
– Господь ее и так уже подтолкнул. Тут главное не толчки, а просто не мешать. Если же ты ее ведьмой называть будешь, то ведьма и получится. Молись о ней покрепче, а когда у нее вопросы появятся, отвечай правильно. Если она пойдет куда надо, у нее почти наверняка начнутся проблемы со здоровьем и прочие искушения. Тогда скажи ей про соборование и зови меня, если она согласится. Мой телефон у тебя есть.
– Спаси Бог. Попробую.
– С Богом!
Когда Гена вернулся домой, его встретил телефонный звонок. Звонил Степа.
– Прости меня, Гена, – сказал он.
– За что? – Валерьев и впрямь не сразу сообразил.
– За игру, за то, что я втянул тебя в это.
– Бог простит, и ты меня прости. Я ведь тоже только в конце догадался, я сам вас спровоцировал…
– Но если мы все в конце концов догадались, то почему же так получилось? Я вот этого никак не пойму.
– Наверное, стереотип сработал. А может быть, просто аудитория нехорошая и невидимых советчиков было много.
– Ты серьезно веришь в чертей?
– Верю.
– Я тоже, с некоторых пор… Еще раз прости – и меня, и всех нас.
– Бог простит, и я вас прощаю. Да не переживай ты так! Бесы намного опытнее нас. Ну, попались мы, ну и что теперь – вешаться?
Степа положил трубку.
Глава двадцать шестая
Желтое – черное
Светофоры глупые
Буркалами лупают:
Желтое – черное, желтое – черное.
Поздние прохожие —
Всем набил бы рожу им!
Желтое – черное, желтое – черное.
И луна уставилась…
Может, я не нравлюсь – ась?!
Желтое – черное, желтое – черное.
На душе так пакостно…
Ночь хохочет: нако-ся!
Желтое – черное, желтое – черное.
Плеера наушники —
Как затычки. Душно мне!
Желтое – черное, желтое – черное!
Водки горечь сладкая,
Тень моя со складками…
Желтое – черное, желтое – черное!..
Фонари двуглавые
Светом жгут, как лавою!
Желтое – черное, желтое – черное!!!
Прочь из ночи выбежать!!!
Фары. Как?! И вы бежать?!
Желтое – черное, черное, черное…
Ночь – она проказница,
Миражами дразнится.
Желтое – черное, желтое – черное.
Миша Солев лежал в постели до тех пор, пока первые три терцета окончательно не оформились, а затем выскочил из-под одеяла, сел за стол, включил лампу и начал быстро писать, подвывая от наслаждения. Мишин вой разбудил Женю, и мальчик спросил:
– Ты чего?
– Не мешай, – отмахнулся брат. – Пишу.
– Псих, – пробормотал Женя, совсем как ежик в его любимом туманном мультфильме, после чего улыбнулся и заснул.
Миша, дописав, посмотрел на часы, хмыкнул, зевнул, выключил свет и залез под одеяло. Еще спать и спать. Но как-то не спалось: лихорадочный пульс стихотворения не давал уснуть, а поверх этого пульса плыли дряблые мысли: «Что ж это у меня всё с летальным исходом?.. Нехорошо…» И еще вспоминалось, как он шел в прошлую субботу от Степы, и он был пьян, и губа его была разбита, и отключенные светофоры мигали желтым. В тот вечер он прогулял работу – не развез книги с книжного рынка – хорошо, что Павел каким-то образом догадался его подменить. А на следующее утро Павел сказал, что люди очень впечатлительны, и иногда это на руку лукавому. Что он имел в виду, Миша почему-то не спросил, но фразу запомнил. И теперь, засыпая после ночного озарения, парень вдруг понял, что дурная впечатлительность – это и есть то самое «желтое – черное, желтое – черное»…