подопытного – это очевидно
– Тесей! Тесей!
– идите без меня
а дальше только вздохи, всхлипы, стоны
грызня за нары, вспышки красных ламп
разряды тока у пустых кормушек
и снова всхлипы: пощади нас, Зевс!
тем временем чудовище во мне
росло и чёткий контур обретало
рогатою вращало головой
копытом било и ревело: слушай
подопытный, что я тебе скажу!
хорош сидеть, иди по коридору
всё время поворачивай направо
покуда не опишешь полный круг
и знаешь что? не задавай вопросов
позднее сам увидишь – что к чему
три года я блуждал по лабиринту
тут наконец-то лампочка зажглась
зелёная
и воин, отделившись
от оплетённой трубами стены
встал на пути
– будь проклят, Минотавр! –
воскликнули мы оба…
Олимпийцы
над куполом прозрачным наклонясь
застыли в ожидании исхода
Рубит голову дракону Персей -
моментально отрастает другая.
Заскучал драконоборец и сел
под скалою, на которой нагая
ждёт красотка, и железная цепь
держит деву, не даёт ей сорваться.
Изменяется Медуза в лице -
говорила же сестра не соваться
в мир героев, где сплошные враги
чуть заря из персонального ада
поднимаются с неверной ноги,
каменеют от случайного взгляда.
Вот идёт она вдоль моря, ворчит,
строгой меркою Вселенную мерит,
ненароком наступает на щит
и от ужаса сама каменеет.
Скоро выбелит поверхности все
полнолуние, чей свет плодоносен.
Андромеда на песчаной косе
ноги на плечи Персею забросит…
Спит дракон, до ста ворон досчитав.
И выносят санитары, поддавши,
за кулисы на зеркальных щитах
затвердевшие тела пострадавших.
Черничные метки
Жизнь начиналась с чистого листа:
жена была безвидна и пуста,
родители казались облаками.
А в небе ливень всплёскивал руками
да ветер книгу осени верстал.
Толкаясь, мы грузились на ковчег.
Не помню, сколько было человек
со мной на этом ящике плавучем.
Но капитан ходил мрачнее тучи,
растущей после дождичка в четверг,
чтоб разразиться новым проливным.
И голубь возвращался пьяный в дым,
и на лету закусывал маслиной,
покуда коз на палубе пасли мы,
а в тёмном трюме спаривались львы.
Я бросил в воду бортовой дневник,
едва в тумане вырос материк,
и это стало точкой невозврата;
один из нас убил родного брата,
другой боролся с Богом, третий пик-
нуть не успел, как продан в рабство был,
четвёртый спился… Дальше я забыл.
Но вот бреду по парковой аллее.
Рош ха-Шана. Эпоха Водолея.
В наушниках: «Под небом голубым…»
Эмигранты
Красный свет включается, зелёный –
мы не помним, на каком стоять.
Наполняясь шёпотом влюблённых,
скверик погружается опять
в сумерки. Сканирует прожектор
тёмные владения свои.
Виршеплёты пишут на манжетах
что-то вроде: «розы, соловьи».
Грустно или, может быть, не очень.
Над мостом луна висит, седа.
Давеча, болтают люди, тощий
юноша перила оседлал.
Всё кричал, что мир – тюрьма-казарма,
что его оставил русский Бог,
а едва приблизились жандармы,
совершил смертельный кувырок.
Ветер разворачивает веер,
под ногами жёлтое руно.
Что нам человеческий конвейер?
Мы сошли с конвейеров «Рено»
выпить кофе, вволю намолчаться,
головы в ладони уронить;
заказали в «Куполе» две чашки
и один рогалик на троих.
На Западном фронте восточные люди одни -
квартал за кварталом в причудливой вязи из титров;
клошар на картонке, а веки ему подними
и встретишься взглядом с шайтаном, похожим на тигра.
Ты мог бы отпрянуть и ринуться прочь, но дома
настолько безлики, настолько запутано гетто,
что чёрный квадрат одного и того же двора…
Но лучше не думать. Да, лучше не думать об этом.
Линялые тени встают, не дождавшись суда,
и ящерки трещин бегут по облезлым фасадам…
Минута-другая, и новая Шехерезада
расскажет тебе о синдбадах, плывущих сюда.
«Там, наверху, ни ангелов, ни звёзд,
а только игры разума и света», -
ответил на незаданный вопрос
учитель и ушёл туда, где лето
становится зимою исподволь,
где клёны, подгоняемые ветром,
пересекают поле или двор;
где мальчики с глазами диких вепрей
мгновенно превращаются в мужчин,
которым предначертано томиться
под следствием, не помнящим причин;
один из них и впрямь братоубийца.