Один из них… Но что тебе с того?
Всё наперёд доподлинно известно -
ты вытрешь руки мокрою травой,
домой вернёшься, передвинешь кресло -
смотреть в окно на ливень или град,
окутываясь дымом папиросным.
И если спросят: «Каин, где твой брат?» -
ты скажешь: «Там, где раньше были звёзды».
Постоялец
Постоялец не смотрится в зеркало,
и без этого жизнь исковеркана.
Постоялец садится на стул.
Дым колечками вверх поднимается.
Час-другой и заря занимается.
Громыхает экспресс по мосту.
Над высоткою облако замерло.
Густо тени лежат под глазами у
постояльца, идущего сквозь
голый парк с безголовою грацией
выпить кофе в пустой ресторации.
Хорошо хоть с деньгами срослось –
два заказа и оба по высшему.
Жертву Икс завалил вместе с рикшею.
Той же ночью вернулся в Бангкок.
Жертва Игрек, свидетель по делу Эн,
тоже скоро отправится к демонам
или кто там у них за богов?
Постоялец в дешёвой гостинице
лёг на дно и никак не поднимется,
словно что-то разладилось. Нет
сил смотреть, как его отражение
третьи сутки сидит без движения,
к лобной кости прижав пистолет.
Ты отрастила зеркало до плеч,
упёрлась взглядом в собственный затылок;
причудливой заколкой (рыба-меч)
скрепила хвост из нитей паутинных…
Неправильная форма головы,
но формулу неправильности этой
не вывести на чистую, увы,
патологоанатомам, задетым
за мёртвое, впитавшееся в них
(побочные эффекты, всё такое).
Сокурсницы с глазами олених
размазывают слёзы под покровом
сгущающейся ночи. Жениху
детектор лжи пройти не удаётся.
Он говорит, что брился наверху,
когда увидел, как на дне колодца
поблёскивает лезвие ножа,
подпрыгивает, набирает скорость.
Нет, он тебя в колодце не держал.
Нет, не звала на помощь, не боролась…
Стоял под душем, словно под огнём,
пока из рук не выскользнул обмылок.
Запотевало зеркало, и в нём
в неверном свете плавал твой затылок.
Брат
Мы плавали в околоплодных водах;
«мы» – это я и бедный брат мой Авель
(два существа неведомой природы),
и кто-то третий неизменно плавал
внутри-снаружи. Это ощущенье
на самом деле – непереносимо.
Затягивались жаберные щели.
Мы сталкивались лбами, но не сильно;
задрёмывали, сызнова сходились,
делились с братом даже биополем,
но врач сказал, что выживет один лишь.
Я посмотрел на Авеля: он понял.
Казалось, ветер над водой поднялся,
подбросил в воздух два комочка бренных…
А третий всё смеялся и смеялся
снаружи и внутри одновременно.
Во сне он часто видит мать с отцом.
Отец стоит с расстроенным лицом,
а мать всё улыбается, но как-то
смущённо… Он не знает, что сказать,
молчит, отводит в сторону глаза,
боится, что молчание бестактно;
встаёт с постели, накрывает стол
вчерашним снегом, сморщенной листвой,
разогревает дождевую воду.
Мать говорит – оставь, сынок, оставь.
А за окном проносится состав,
и корпуса кирпичного завода
лениво перебрасываются
мячом луны. И голова отца
сама на мяч похожа баскетбольный.
Мать держит эту голову в руках,
и туфли на высоких каблуках
её приподнимают над любовью
и памятью, над кухонным столом.
И стан её становится стволом.
И, на ветру покачиваясь, ветки
цветами покрываются – весна…
Остаток ночи он лежит без сна.
В его ладони две черничных метки.
Он входит в комы комнату пустую,
садится в позу лотоса и видит,
как существа из голубого студня
вращаются по скошенной орбите;
как биополем катятся фаланги
воителей в кольчугах разноцветных,
и маленький кровососущий ангел,
вцепившись в космы северного ветра,
летит над ними…
По прозрачным трубкам
струится патентованная сома.
Он видит, как заламывают руки
гомункулусы в спиртовом растворе…
И вдруг – весна. Расшатанная парта.
Каких-то две недели до каникул.
Мать говорит, учился из-под палки.
Мать говорит, что так и не привыкла.
Она проходит призраком сутулым,
смущая сына профилем полёвки.
И попадает в комнату пустую.
И видит только пятна от шпаклёвки.
Река
Помню только: луга, луга;
борщевик, иван-чай, крапива.
Изолентою берега
по старинке река скрепила.