а на кухне над жареным рисом
медитирует кот в сапогах.
Мышь и крыса дерутся в чулане
за зелёный просроченный сыр.
Пентюх Петя курить начинает -
три затяжки и, бросив чинарик,
пьёт из чайника чёрный чифир.
Ах ты, Петя, малиновый гребень,
скоро съест тебя, Петя, лиса.
Столько звёзд этой ночью на небе -
то-то в комнатах светится мебель,
и горят за окошком леса.
Теремочек ветшающий нищий,
за плечами – сума да тюрьма,
спорит с Богом, пристанище ищет.
И хохочут над ним теремещи.
И свистят ему вслед терема.
Тук-тук-тук, кто живёт в теремке,
держит руку на ржавом замке,
весь дрожит, покрывается потом?
Кто с другой стороны, тук-тук-тук,
в дверь стучится без помощи рук,
как вообще он проник за ворота?
В небе чахлая ходит луна.
Подступает к стене белена.
В огородике тени роятся.
– Кем бы ни был ты, дверь отвори!
Не топтаться же мне до зари
на пороге.
– Извольте убраться!
Тук-тук-тук, ты чужак или свой,
человек или хищник лесной,
тот внутри или этот снаружи -
наблюдателю разницы нет,
он наводит курсор на объект,
дополнительный ключ обнаружив.
Видит звёзды в чернильной дыре,
электронных ворон во дворе,
чудака в теремочке и нечто
на пороге, такое, что «ок,
ты в игре…»
Раздаётся звонок -
наблюдатель ни с места, конечно.
Заходи, милый друг, в теремок.
Обменяйся с Хозяином снами.
Скоротай вечерок, вечерок,
как его коротаем мы сами
по колено в крови и любви
под хозяйским заботливым взглядом.
Он берёт за постой не рубли,
но застигнут врасплох снегопадом,
волчьей стаей, предательством, ты
говоришь: «Торговаться зачем мне?»
Распускаются души-цветы
за беседою нашей вечерней,
за последней из наших бесед…
Посмотри, мы уже исчезаем.
Это вовсе не страшно, сосед.
Это просто зевает Хозяин.
Дом Фауста
Дом, который построил Фауст,
на высоком стоит холме.
Окна спален впадают в август,
а подвал утонул в зиме.
Не скучают в шкафах скелеты,
научившись считать до ста.
Полтергейсты крадут браслеты
у любовницы Фауста.
Говорят: «Разделяй и злобствуй,
и с друзьями делись потом».
Выйдет Фауст на свежий воздух
и гармошкою сложит дом.
Это будет с весны на среду
(в крайнем случае, на четверг),
в час, когда я умру и въеду
в дом, который построил Джек.
Клоуны
Клоуны уехали, а цирк,
видишь сам, остался и разросся.
Волокут лошадок под уздцы,
запрягают в чёрные Роллс-Ройсы;
катятся кругами день за днём,
погружаясь в толщу чернозёма…
Змей Горыныч давится огнём.
Скалится скелет гипнотизёра
в бабочке, цилиндре и пенсне;
говорит: «Воскресните, умрите!»
Воскресает мало кто, но все
следуют инструкциям. В зените
крутится Фортуны Колесо,
оборот – и наступает старость.
Смотришь отражению в лицо –
цирк уехал, клоуны остались.
Окно
Ты был окном. В тебя курил подросток
с нечистой кожей, заячьей губой.
Мечтатель сквозь тебя смотрел на звёзды.
Сухой старик, к стеклу прижавшись лбом,
скользил по припаркованным машинам
отсутствующим взглядом, а когда
он умер, человек пришёл служивый,
и окатила мыльная вода
твоё лицо. Ты снова стал прозрачным
искрящимся на солнечном свету.
Внутри ребёнок ползал на карачках,
снаружи клён качался на ветру.
Тот сбросил листья, этот быстро вырос.
Мир опустел, остались только сны.
Но как-то утром гости заявились,
дом оцепили, к вечеру снесли.
Возвращался поздно, навеселе,
грязный саван поверх пальто.
Все огни погасли в родном селе,
полыхала звезда зато;
полыхала так – на снегу пожар,
даже фиксы искрят во рту.
Шёл, а чёрт за ворот его держал,
хохотал, подводил черту:
мол, проходит смерть твоя во тщете,
жизнь пройдёт посреди руин.
Только нет на свете на том чертей,
всех на этом похоронил
человек, бредущий куда ведут
ноги ватные. А куда?
Он с кончины путает «там» и «тут»,
хорошо хоть полынь-звезда
озаряет страшный замёрзший лес,
тень грачиную, дрожь куста…
Мир как на ладони сегодня весь,
а ладонь, как всегда, пуста.
Незнакомка
В соседнем доме окна светятся,
они не жолты, а красны.
Мальчишка из рогатки метится
в вороньи тусклые кресты
в одном окне, раскрытом настежь, а