Темнит восток, на западе – Сёра.
И не поймёшь, с какого потолка
берётся беспредметная зима –
сплошные снеговые облака.
Рокировка
В тяжёлой раме позолоченной
стоишь ты с видом озадаченным,
пыльцой засыпанный цветочною,
перед фасадом дома дачного.
Слегка размытый, неразглаженный,
в цилиндре чёрном, нахлобученном
на третий, глубоко посаженный
и разным фокусам обученный
глаз, но профаны-посетители
проходят мимо, разве только я
застыну знаком вопросительным,
перетекая в тело тонкое.
И в это самое мгновение,
как в «Аксолотле» кортасаровом,
мы рокируемся, наверное,
в одно незримое касание.
Там тополя Моне, прозрачны и легки,
стоят на берегу сиреневой реки,
окрашивая бледной желтизною
сырые небеса и кривизну Земли.
Там ласточки в преддверии зимы
вычерчивают сложные узоры
над медленной рекой, похожей на змею.
Там демон и святой садятся на скамью
и смотрят в горизонт, и держат на замке рты.
Нет смысла говорить, всё сказано давно;
самосознанья два, а знание одно,
и оттого-то оба – интроверты.
Там (стало быть, нигде) в спиральном рукаве
Галактики, в твоей несчастной голове,
катящейся по кладбищам и лимбам,
мы курим и молчим под сенью тополей –
сон это или нет, не бойся, дуралей,
ни ангельских рогов, ни дьявольского нимба.
За стеной дождя ссорятся соседи,
мальчуган стоит с плюшевым медведем,
капюшон до глаз, скоро в первый класс.
А в моём окне расплескалось солнце,
золотой зверёк на полу пасётся,
заяц или нет, лопоухий свет.
Но в душе моей барабанит ливень,
режут молнии небо цвета сливы;
на крыльце каяк, в комнатах сквозняк.
Вздрагивает и замерзает зайчик.
Скалится малец за стеной прозрачной.
И горазд реветь плюшевый медведь.
Я возьму весло, от крыльца отчалю.
Протыкает сон иглами-лучами
залитый водой ёжик золотой.
Это просто рисунок нечёткий:
пьяный мальчик идёт по двору,
а за ним увязались два чёрта,
и ольха в карауле почётном
машет ветками им на ветру.
Воздух цвета брусничного чая.
Синий Форд у кирпичной стены…
Первый чёрт молчалив и печален,
а второго едва различаю –
серый контур в глубокой тени.
Спит в канале роскошная Лета,
изогнувшись зелёной змеёй.
И в рубашке смирительной лето
волокут санитары в карету
скорой помощи по мостовой.
С неба звёздные сходят лавины.
Тонет утро в фабричном дыму.
Вся рубашка у лета в крови, но
в жёлтом доме второй половины
сентября будут рады ему.
Люди в окнах стоят, на балконах;
у иных сигареты в руках.
Забывают о снах бестолковых –
как из тел выбирались белковых,
растворялись в телах-двойниках.
Люди, белыми нитками шиты,
ноги в чёрную ставят дыру…
Платье красное сбросив на плиты,
зря ветвями, ольха, не маши ты,
даже если идёт по двору
пьяный мальчик домой от девчонки,
в лёгкой куртке поверх пиджака,
в силуэт превращаясь нечёткий.
И рога молчаливого чёрта
пробивают над ним облака.
Тяжелеют бабочки людей,
падают, не справившись с полётом,
под свинцовой лейкою дождей,
парковой фальшивой позолотой…
Птичий день, расписанный по нотам,
гаснет на сиреневой воде
муторных каналов городских,
по которым тени побежали.
Свет течёт из чёрных глаз тоски,
растворяется за гаражами.
Там пустырь, разбитые скрижали,
ржавый трактор, доски и пески.
Щёлкнет клювом фотоаппарат,
обернёшься – вот ты и попался…
Высыпали звёзды на парад;
каждая указывает пальцем
на луну, закрашенную красным,
где всю ночь лунатики горят.
Закат
Где космы облачные спутаны
над крепостями и таранами,
оскальзываясь в тёмном пурпуре,
мятежники штурмуют рай, но
ещё придётся пресмыкаться им
и по планете ползать плоской.
Их побеждает гравитация,
а не сверкающее войско
из прозелитов в шлемах огненных,
нагрудниках – сапфир и золото…
Но вот, удушливыми смогами
всё небо застлано над городом.
Застыли зрители печальные.
Пристала к морю нить свекольная.
Звезда проклюнулась случайная,
бессмысленная, беззаконная.
Двенадцать
В небе чёрные красных теснили.