Выгибали свинцовые спины
боевые коты облаков.
Падал снег, или дождь, или литий.
Понтий руки багровые вытер
и вошёл к Саломее в альков.
Приготовился было раздеться.
Саломея поморщилась: «Детка,
голова разболелась, прости».
Фыркнул Понтий: «Не хочешь, не надо».
И над мокрым гранатовым садом
лёг стервятник на ветер костьми.
Наблюдали за птицей зловещей
чернокнижник и краснодеревщик
из окна на шестом этаже.
В глубине же сгустившейся ночи
за столом, в атмосфере рабочей
десять прочих сидели уже.
Чёрный квадрат
Мир накрывается чёрным квадратом.
Шах говорит исключительно матом.
Мертвенно бледен, сидит офицер
в красной траве. И – для них это Пурим –
всюду летают весёлые пули;
славно, когда хоть какая-то цель
в жизни твоей намечается. Память –
странная штука, как если бы падать,
падать и падать в себя самого,
будто поставлено на перемотку
всё, что случилось. А в небе над мёртвым
ангел и демон в могучем сумо
слившись, скользят по незримой орбите.
Спросишь, который из них победитель;
не напрягайся – где рай, там и ад.
Вот тебе, золотце, смерти болотце.
Ай или рад, от тебя остаётся
супрематический чёрный квадрат.
Питекантропу странное снится,
будто он по равнине летит
в легкокрылой своей колеснице,
и солдаты ревут ему: «Тит -
чемпион!» – или что-то такое…
Питекантропу снятся огни
городка над багровой рекою.
Питекантроп кривится: «Одни
трупы…» – мечется, хочет проснуться,
сомневается – жив или мёртв;
слышит, как из громоздкого блюдца
непрестанно строчит пулемёт.
Смотрит в лица вьетконговцев, немцев.
Застонав, вырывает глаза,
потому что увидел Освенцим,
потому что такое узнал
о природе своей человечьей,
что готов превратиться в слепца.
И ложатся калеке на плечи
светоносные руки Творца.
Извиваясь, царапаясь, щерясь,
питекантроп шипит: «Убери!» -
забивается в угол пещеры,
мелкой дрожью дрожит до зари.
Иосиф и его братья,
сёстры его и жёны.
Дети его вне брака
в домах из жжёного
кирпича, ракушечника и дерева.
Иосиф и его демоны;
один – большой, зеленоватый, внутренний,
а второй поменьше, похож на нутрию,
заплывающую в сны Иосифа по весне.
Иосиф и его смех,
плач, шёпот его, палач невидимый.
Иосиф и его ланч с Овидием;
вечер у Клэр,
рандеву с Ягодой.
Иосиф в укусах своих химер
в Аиде врагов народа.
Внутренний демон когтями острыми
рвёт ему плечи, коленкою бьёт под дых.
Где вы, братья мои и сёстры?
– В газовых душевых.
Он проснётся с криком. И, рядом сидя,
фараон его спросит: «Сын
мой возлюбленный, что ты такое видел?»
И Иосиф ответит: «Сны».
Рим
Носит проскрипционные списки
над вокзальною площадью ветер.
Холм вздымается Капитолийский.
Школяры план сражения чертят
на скамейке. И небо над ними
нависает зелёной трясиной.
В нём закат высекают огнивом
и дожди набирают курсивом.
Мы сойдёмся на Марсовом поле,
разминёмся на вилле Боргезе.
Лихо пляшет Нерон на балконе,
вознесённом над рощей из лезвий,
над искрящимся хаосом линий,
над телами солдат на бруствере.
А с трибуны кричит Муссолини,
вдохновляемый Макиавелли…
Побледнеешь и окна закроешь.
Номер люкс, золочёная клетка.
Это мне показалось всего лишь.
Это просто фантазия, детка.
Слои
В первом слое всё ещё остаётся
что-то вроде лиц на одно лицо.
Хочется забыться, не уколоться
о шипы созвездия Мертвецов.
Те садятся в землю, картошку чистят.
Эти ходят по небу на руках…
Во втором всё больше простые числа -
ни на что не делятся, кроме как.
Третий смутен, призрачен, заморочен
на изгнанье демонов перед сном.
Экзорцистам нравится, мне не очень.
А четвёртый, кажется, запасной.
Города возносятся над Коцитом,
Тибром ли, Дунаем его зови.
К жизни возвращаются мертвецы там,
рыщут нанороботы в их крови.
И вот он выбирается из тела,
невидимый летает по палате.
Мелькают спицы – это вяжет тени
старуха Парка на его кровати.
Мужик в очках (прозектор или доктор?)
откладывает папку в чёрный ящик.
И санитары ржут над анекдотом,
рассказанным в прошедшем настоящем.
Становится прохладней. Не вмещает