Новогодний пейзаж: в небесах акварельных
точки птиц, а под ними – бульвар,
фонари, занесённые снегом деревья,
разноцветных машин караван -
в перспективе сужается он, исчезает.
У витрин – человечков икра.
Ледяные круги у зимы под глазами -
это в кольца свернулась река.
Живописец устал от пустых разговоров,
от болезней, безденежья, склок;
закурил и вошёл в нарисованный город,
на скамейку холодную лёг.
Сон-травою дымится его сигарета,
высыхают дорожки из слёз.
Человечки кричат ему: «Мастер, ты это…
Возвращайся, пока не замёрз».
И если описание природы,
то лучше осень – алые парады
кленовых листьев в воздухе свободы,
хоть той свободы больше, чем не надо,
а листья лбами стукнулись о землю,
теперь шипят под нашими ногами…
Идёт кругами город карусельный,
поскрипывает, тонет в птичьем гаме.
Но вот и птицы отбывают к чёрту,
живущему на юге, предположим,
пока октябрь перебирает чётки
косым дождём застигнутых прохожих.
Кто, кто на птичьем поезде не едет,
выходит из трамвая на кольце, где
впадают в спячку люди и медведи
и, загрустив, меняется в лице день?
Он видит сны, вернувшиеся с юга;
там звёздами стреляют холостыми
глаза домов, вцепившихся друг в друга,
над океаном чёрным и пустынным.
«Не сомневайся, я приду
(весной ли, осенью, не знаю)
смотреть на дерево в саду
твоими страшными глазами.
Оно с лучом наперевес
стоит у изгороди старой.
А из расколотых небес
на землю падают кристаллы;
и в каждом мёртвая душа
с душой бессмертною в обнимку
трепещет, будто бы нашла
свою вторую половинку.
Их мониторит доктор Зло
в лаборатории секретной,
а значит, мёртвой повезло
питаться соками бессмертной…»
Так шепчет женщина (но где?),
пока в промокших мокасинах
по пузырящейся воде
идёт, хромая, лжемессия.
Так сам себя в полубреду
пугает призрачный мужчина,
покуда с дерева в саду
слетают лица и личины.
Получаешь письмо деловое.
Отвечаешь: спасибо, но нет.
Вечереет. И рыбы в девоне
погибают на братской войне.
Юрский ящер над ними несётся;
развернувшись, уходит в триас.
А в мелу затмевается солнце,
происходит падение масс
на какую-то новую Землю…
Вот и небо ложится костьми.
Лишь висит птеродактиль музейный,
потешая с восьми до шести
посетителей праздных, нечастых;
заливается краской стыда…
Нет, спасибо, не здесь, не сейчас и,
полагаю, вообще никогда.
Под дождём
Всю неделю ливень хлестал по лугу,
голубая плётка его дымилась.
Время шло на запад, свернуло к югу,
вымокло до нитки, остановилось.
И уже в безвременье (или где там?),
на веранде крытой за чаем сидя,
сквозь витые струи небесной Леты
старого товарища я увидел.
Весь в дожде, он (будто бы из воды сам)
говорил, и голос его звучал из-
под земли: «Кем я тебе приходился?
Сколько раз лицо мне твоё встречалось,
но не помню где – в университете?
Что-то ты, приятель, белее мела…»
Обернулись крыльями руки-плети;
полетели к Господу две химеры
на пустое, грустное, цвета стали,
пахнущее брежневской пирожковой.
Никого, конечно же, не застали,
разве что Гагарина с Терешковой.
Ангел
В полевых мундирах стоят цветы.
Ветер носит то, что налаял пёс.
Пьяный ангел падает с высоты,
матерясь при этом, что твой матрос.
Он в прошедшем времени восставал,
а теперь из будущего грядёт,
озаряя летнюю пастораль
шумным ливнем огненным. На живот
речка малахитовая легла
с лодкою-заколкою в волосах…
Крикнул дачник ангелу: «Нелегал!»
А потом заплакал, не понял сам,
отчего такая берёт тоска
на исходе августа, дивным днём;
сжал в объятьях женщину из песка,
наклоняя голову под огнём.
Отмороженные подростки в ковше двора;
самодельные папироски, ножи, понты.
Смотрит с неба на них измотанный жёлтый Ра,
на руках его окровавленные бинты.
А потом он встаёт со стула, плетётся прочь,
и по ходу его движения в окнах свет
зажигается, чтобы город увидел ночь,
чтоб кружась над ним, ярче вспыхивал первый снег.
Я хотел бы залечь медведем на дно зимы,
отмахнуться тяжёлой лапой: «Пошли вы все!»
Оторваться во сне от выбеленной земли.
Затеряться в воспрявшей зелени по весне.
Доктор Ди
Снег выпадал в отдельных эпизодах,