Весь этот джаз вещей обыкновенных
звучит внутри… Не надо провожать
до кладбища, где не меня, наверно,
какого-то другого чудака
ждут люди в чёрном, плачут ли, скучают.
Я вижу яму, яма – глубока;
лежащий в ней людей не замечает.
Я постою немного, как в бреду,
цветочною пыльцою припорошен.
В пустующую комнату войду,
на тумбочку пиджак потёртый брошу.
Кричат вороны, важничают голуби,
взлетают майны к Господу наверх.
Пылающую спичечную голову
несёт сквозь парк печальный человек;
пинает листья, на скамейку рушится,
сжимает зажигалку-пистолет.
Старик в очках или юнец в наушниках?
Я вижу только блики на стволе,
чужие сны, над ними тень крылатую,
она похожа на мальтийский крест.
Земля покрыта огненными пятнами,
поодаль трактор эту землю ест.
Шипит старик, с товарищем беседуя;
товарищ умер двадцать лет тому.
А от юнца любовь ушла последняя,
сухим листом упала на траву…
В окне небесном флаг закатный выставлен –
багряной кисти лёгкие мазки.
Но я боюсь, что зажигалка выстрелит,
и небо разлетится на куски.
Всё чаще слушал длинные гудки ты,
особенно когда навеселе был.
Гнал ракию из высохшей ракиты,
подсвечивал приземистое небо
зеленоватым нимбом алкогольным.
На что надеясь? Ни на что по сути…
Звонил по новой. Было очень больно
читать с экрана: «Абонент доступен
и отвечает всем, за исключеньем
ревнивца, матерящегося в трубку».
Но сам подумай – говорить зачем ей
с мирно лежащим под ракитой трупом.
А ведь (по слухам) крепким был мужчиной;
жаль, в настоящем выглядишь прескверно…
Она вчера страховку получила,
на выходных отпразднует, наверно.
Являлся сыщик с папкой и улыбкой,
курил и кашлял, паутину плёл всё;
не обнаружил ни одной улики,
потом вообще куда-то перевёлся.
Звезда
…Но нравилось, когда горит звезда,
роняет свет на квантовое поле.
И птица выпадает из гнезда,
висит над электронною тропою.
Страховочные крепкие ремни
удерживают птицу на весу, и
тропа уходит в параллельный мир,
восьмёрку бесконечности рисует.
И где-то там, сто лет тому уже -
или ещё? – на скомканной постели
лежит и курит (вот и весь сюжет)
моя душа в материальном теле.
Любуется подругою, лучась.
Оттягивает страшную минуту.
Она из тела вылетит сейчас…
Но нравилось и это почему-то.
Первая была – вылитая весна;
волосы цвета солнца, а руки – вербы.
Только о ней и думал, ночами лежал без сна.
Первая была небом.
А вторая была жарким июльским днём,
яблоком наливным, виноградом пьяным.
Стоит войти, и весь охвачен огнём,
не знаешь, куда бежать, выдыхаешь ямбы.
Третья была дождём, облаком кучевым.
За руки держишь и начинаешь кашлять.
Сломанная другими, так и не починил…
Чай травяной, тарелка овсяной каши.
А четвёртая – толстый лёд, великанский град.
Даже если лежит спиной, заморозит взглядом.
Только вышел в буран из тела, смотрю – стоят
все четыре рядом.
Елена
Елена просыпается и ждёт,
кто из героев в комнату войдёт.
Царь Спарты? Вкрадчивый троянский лучник –
женоподобный юноша Парис?
Никто не входит, кроме пары крыс.
Елена думает: «С Парисом было лучше».
Слепящий зайчик прыгает в постель.
По спальне рыщут крысы между тем,
то воздух дегустируют носами,
то по сусекам лапками скребут.
В окне же, на багровом берегу
лежат ахейцы, дом стоит на сваях
кубическою версией коня.
Поодаль – Троя в языках огня.
А в бельэтаже Олимпийцы скалятся.
Елене скучно. Кто все эти люди?
Она ласкает собственные груди,
идёт к трюмо. За нею утро тянется
хвостом воспоминаний или грёз.
Елена красит губы, чистит хвост;
рассеянно поглаживает крысу –
ту, что смышлёней (стало быть, Улисса).
В глазах зверушки полыхает SOS.
у Марины волосы до плеч
а в глазах сиреневые сполохи
вот она идёт тебе навстреч
утро грозовое держит под руку
ветром опоясана шальным -
дышит он Мариной, не надышится
облаков воздушные шары
на лучах тускнеющих колышутся
сквозь Марину дерево растёт
золотое дерево осеннее
хочется пуститься наутёк
но и в бегстве нет тебе спасения
ротозеи с дырками в груди
в небеса уносятся свинцовые