остаёшься только ты один -
лапки кверху, обе окольцованы
Хорошо на свете умирать,
уходить в небесный Эмират
с пышнотелой гурией в обнимку.
Систола, диастола… До ста
досчитав, хирург кричит: «Сестра,
мы его теряем! Дай бутылку».
Выпей, доктор. Угости сестру…
Дремлет меченосец на посту.
Гурия вращается сумбурно;
исполняет танец живота,
выпускает кольца изо рта
дыма или, может быть, Сатурна.
Под сизоватой лейкой ливня,
в его ловушке водяной,
теряет город чёткость линий
и дышит трудно, как больной.
Лоснятся струи дождевые
у пешеходов на глазах.
Возможно, мы ещё живые,
но это сложно доказать.
Ты скажешь: «Ох, сплошные тучи», -
вернёшься в тёплую кровать.
И я кивну на всякий случай -
живым положено кивать.
На улице тихо, как будто все умерли, разве
хохлатая птица кота светло-рыжего дразнит.
Кот делает стойку, в траву опускается, ждёт.
Светает тем временем. Сны вырастают большими.
Выходит сомнамбула из поливальной машины -
небесной машины, окутанной сизым дождём.
Глаза открывая, я вижу нахохленный город,
пернатую девушку с аквамариновым горлом
и рыжего парня с кошачьим лицом. И тогда
сомнамбула падает, резко становится мною
под грохот будильника за дождевою стеною,
а в омуте зеркала черти заводятся, два
лукавых отродья…
Я выспался, но не проснулся.
Дрожит на запястье незримая ниточка пульса.
Кот прыгает, только хохлатая птица уже
исчезла из виду, лишь катится с серой вершины
расплывчатый контур пустой поливальной машины
и валится на бок, и тонет в последнем дожде.
Под грохот трубы водосточной,
в наполненном ветром дворе,
сутулые призраки топчут
узоры на жёлтом ковре
из листьев, похожих на мёртвых
лимонниц. И в сумерках сна
орудуют дворников мётлы,
вздуваются, как паруса,
подростков короткие куртки.
Овчарка справляет нужду.
Бомжи собирают окурки,
швыряют их в спину дождю.
Над тополем кружится ангел,
пищит, как летучая мышь.
Гагарин плывёт в акваланге
на уровне вымокших крыш;
отталкивает ногами
ошмётки закатных лучей.
И мятый журавль-оригами
сидит у него на плече;
то клюв раскрывает бумажный,
то крыльями бьёт на ветру,
глядит на далёкие башни,
на солнца тускнеющий труп.
А в сердце потрёпанной птицы
простое желанье одно –
в колодец двора опуститься,
почувствовать лапами дно.
На берегу кемарят лодки.
Купальщики вбегают в реку.
Снег одуванчиковый лёгкий
летит на детские коленки.
В зените Ра на жёлтом стуле
сидит, скучая и потея.
Последние часы июля.
Шипящий луч ползёт по телу;
пронзает зубом ядовитым
плечо тоскующей толстушки,
хлеща по пышной ягодице
хвостом с блестящей погремушкой.
Над пирсом облако повисло,
похоже на тираннозавра.
Две девушки выходят из на,
буравят синими глазами
статистов меченых – осёкся
на полуслове первокурсник,
схватился лодочник за сердце,
старик лицом в газету ткнулся…
Две девушки идут реки вдоль,
взрываясь хохотом порою.
Одна из них – зеркальный дубль
несуществующей второй. Я
смотрю на них, не отрываясь,
пока грохочет погремушка.
Снег одуванчиковый сна из
летит на рыхлую подушку.
Этот сон не такой, как другие.
Собираются все дорогие,
полукругом садятся за стол.
Друг старинный, похожий на копта,
две бабули в сиреневых кофтах,
все любовницы, жёны… Но кто
в облаках там витает напротив,
улыбается, весь в позолоте
проносящихся листьев и солнц?
Он похож на тебя отдалённо,
как похожи два парковых клёна,
даже если один невысок,
а второй – исполин настоящий.
Я не знаю, какой из вас спящий.
Друг стакан поднимает: нака-
тим? (Возможно, тебя зовут Тимом.)
И плывут города-побратимы
по реке, если это река.
Получается странное в сумме -
чувство, будто проснулся и умер,
будто ты – электрон или кварк.
И приходят с тобою проститься
люди-волны и люди-частицы,
и не могут проснуться никак.
Экскурсия
Они плывут и выделяют сны:
две девушки и средних лет мужчина.
Мужчина не дотянет до весны –
учёные не знают, в чём причина.
Пожмут плечами: слабое звено,
имеются симптомы дисбаланса…
Никто уже не помнит, как давно
состав конкретной тройки не менялся.
Пусть цель эксперимента не ясна,