нет смысла индульгировать зато нам;
мы видим сны внутри чужого сна,
до самой смерти бодрствуем в котором.
Сомнамбулы плывут по часовой,
все трое ладно скроены и рыжи.
Экскурсовод качает головой:
пожалуйста, не подходите ближе.
Нет, не страдают, боже сохрани!
Нет, не лабораторные зверушки,
экскурсовод глаза отводит, и
вся группа смотрит на мои веснушки.
Убийца битый час сидит на стуле,
глядит в окно сквозь тюлевую дымку,
в ладони – дрессированная пуля,
приученная, в жертве сделав дырку,
к хозяину кратчайшим возвращаться.
Убийце даже ствол теперь не нужен.
Коллеги или просто домочадцы
по кухне ходят, сервируют ужин.
Убийца есть не хочет, но придётся -
за маму ложка и за папу тоже;
со всеми вместе плачет и смеётся,
в конечном счёте, давится картошкой.
Покашляв, возвращается, сутуля
натруженную спину, наблюдать, как
в окно с жужжаньем вылетает пуля,
нацелясь в незадачливого дядьку.
Сейчас она опишет круг почёта,
пробьёт и так изношенное сердце,
побагровеет и ручною пчёлкой
нырнёт в ладонь убийцы-экстрасенса.
Младенец зависает над коляской,
над матерью, читающей Жорж Санд…
Его лицо пылает алой краской.
Он плавно левитирует сквозь сад
общественный к газетному киоску,
выходит с мёртвым братиком на связь
и, выплюнув наскучившую соску,
хохочет, невидимкой становясь.
Удручена невидимостью сына,
мать мечется под взглядами косыми,
пока не превратится в манекен.
В коляске же, под вылинявшей курткой
лежат в обнимку две пунцовых куклы,
подброшенные неизвестно кем.
Набрасывал эскиз карандашом -
пять-шесть несочетающихся линий.
Руками разводил: «Нехорошо», -
топтал блокнот и выходил под ливень.
У них там месяцами льют дожди,
сплошная сырость, всё заплесневело.
Чем глубже сон, тем выше этажи,
а в окна заплывают каравеллы
с кошмарными тенями на борту -
пропитаны забвением и смертью,
матросы ловят слово на лету:
полюбоваться и швырнуть на ветер.
Смотри же, как стираются слова;
осталась только пара фраз на вынос,
эскиз, не доведённый до ума,
программный сбой, истёкший антивирус.
Все они возвращаются: женщины, дети, старцы.
Те, кого ещё помнят, и те, кого помнить некому.
И по этому случаю в клубе сегодня танцы,
а потом фуршет с ожившими человеками.
Что с того, что они молчат, не узнавая близких,
что глаза их подернуты тёмной плёнкой?
Мэр поднимет стакан с отборным шотландским виски,
сфотографируется с ребёнком,
исчезнувшим прошлым летом; всем городком искали,
прочёсывали болото – нашли ботинок.
Священник прочтёт молитву, всплеснёт руками,
выйдет походкой смешной утиной
в сад… Холодок бежит по моей спине и
хочется закричать, а едва отпустит,
буду висеть под лампой в твоём не сне я,
словно бездушный шарик на нитке пульса.
Оно сидело, пасти разевало,
смотрело, как трясётся обезьяна
(от страха что ли?) в клетке на полу;
забилась в угол, плечи опустила…
Оно с собою восемь захватило:
три сдохли, остальные на плаву.
Оно теперь внутри них, но при этом
оно снаружи, инфракрасным светом
окутанное – не добро, не зло,
не жизнь, не смерть. Оно вне категорий;
какой-то жуткий автономный голем.
Зачем его на Землю занесло?
Помёт крысиный в бункерах бетонных,
медузы звёзд на чёрных мониторах,
антропоморфных чудищ карусель -
я вглядываюсь в мир его глазами,
покуда нечто в сердце мне вползает,
чужое, невозможное совсем.
Он берёт её за руку, чувствует пустоту;
привлекает её к себе и обнимает воздух.
Вспышка слева и вспышка справа, огонь во рту.
Потолок обуглен
и густо закапан воском
уплывающий из-под ног деревянный пол.
Где они сейчас – в будущем или в прошлом?
В этом странном месте ей хочется быть слепой,
стать лесной тропой, градом побитой рожью;
энергично роющим чёрный туннель кротом -
да не важно кем или чем, лишь бы только не видеть это
умоляющее лицо, ибо дело в том,
что в конце туннеля нет никакого света.
Или всё же есть свет и внутри него,
вопреки судьбе на ноги стать пытаясь,
борется с анакондою корневой
то, что от них осталось.
парень входит в кристалл, выключает в гостиной снег
раздвигает гардины, распахивает окно
змеевидный луч вспыхивает в листве
переползает с шипением на балкон