табуны машин носятся по шоссе
самолёт растопырил когти (читай – «шасси»)
солнце крутится красной белкою в колесе
к облакам поднявшегося такси
а в другом кристалле девушка за столом
пьёт зелёный чай, выпустив какаду
из тоскливой клетки, и тот говорит: «шалом!»
расправляет крылья, добавляет: «how do you do?»
светоносный змей оплетает древесный ствол
сполох языка раздваивается, гляди
попугай задевает чашку, и брызги летят на стол…
на зелёных нитях свешиваясь, дожди
заливают оба кристалла сухой водой
Наблюдатель встаёт со стула, откладывает тетрадь
нарезает за кругом круг, бормоча невозможный вздор
обессилев, падает на кровать
эксперимент провален, но что с того?
в спальне, засыпан снегом, стоит июль
скверы палят по небу из всех стволов
но какаду заговорён от пуль
Тишина такая, что тонешь в ней,
как один утопленник мне сказал.
Проплывает дерево без корней,
хлещет мокрой веткою по глазам.
А в осеннем небе парад планет.
Облепили блики окно и дверь.
Налетает ветер, в руке стилет;
мы бесшумно возимся с ним на дне.
Накрывают листья нас с головой,
обвивает кольцами береста.
Красота такая, хоть волком вой,
только волк от воя давно устал.
Он в хрустальном шаре оленя ест,
в левой лапе косточка, в правой – нож.
А закончив трапезу, смотрит в лес
или спит под зонтиком, вызвав дождь.
Слышишь, Мариам, плачет грудничок?
Сквозь метель бежит надувной волчок -
схватит за бочок, превратится в птицу;
полетит она в дальние края,
залетит в бутик нижнего белья.
Там твоя, Мирьям, старшая сестрица,
бросив взгляд в окно, к зеркалу идёт.
У неё большой ярко-красный рот,
а глаза ну чисто аквамарины.
Топчется в снегу плюшевая рысь.
И блестит фонарь, золотисто-рыж,
за стеклом витрины.
Мариам, проснись, сделай что-нибудь!
Приголубь волчка, дай младенцу грудь,
покажи ему хищницу из плюша.
Только не смотри в голубой кристалл;
задувает в нём старшая сестра
золотой огонь, остужает душу.
Байкер
Байк взлетает и небо выходит
сизым боком, заросшим травой,
и на нём, словно кот на комоде,
марсианин лежит волновой.
Он лежит в неглубокой тарелке,
размышляет о тонких мирах,
о скитаниях Белки и Стрелки
в дебрях космоса. А во дворах
птичий гам, метеоры и вспышки.
Там в скафандрах с чужого плеча
лунный мячик пинают мальчишки
или бьются на шпагах-лучах.
Байкер звёзды вдыхает, несётся,
руль сжимает, вперёд наклонясь;
пролетает над третьей от солнца,
кувыркается, падает в грязь.
Сновидец
В той комнате ружьё висит на стенке,
задумалось, куда ему пальнуть.
Плывут огни немыслимых оттенков,
от зеркала к дивану держат путь.
В углу старуха сны на спицах вяжет.
В другом углу – любовников возня.
Из коридора мат, многоэтажен,
доносится, но в коридор нельзя
тебе, дружок, баюкай лучше зайца,
корми медведя плюшевой лапшой.
Никто не знает, как ты оказался
в той комнате, то светлой и большой,
то маленькой, внутри – чернила ночи,
но в каждом варианте по ружью;
оно висит и высказаться хочет,
под ним – зеленоватый абажур
в А-версии; в Б абажур сиренев,
свет выключен, и пьяный алеут
бьёт лыжной палкой северных оленей,
выпытывая, как тебя зовут.
Олени спят, не издают ни звука.
В окне звезда от холода дрожит.
«А в самом деле, как его зовут-то?» –
бормочет бабка, спицы отложив.
В окне звезда, сугробы в коридоре.
А в пыльном кресле, бледен как мертвец,
сидит сновидец с зайцем на ладони
и вспоминает, кто он, наконец.
Девочка
читал ей Пастернака или Лорку
сейчас уже не вспомнишь, да и толку
душа засобиралась в самоволку –
восьмой десяток телу как-никак
а память, словно просека кривая
разбросанные доски от сарая
на пустыре, где ночь горчит сырая
рукою чёрной шарит в облаках
та взбалмошная девочка, та стерва
она теперь прабабушка, наверно
читал ей Элюара и Верхарна
дарил цветы, в итоге уломал
на первом курсе это было или
в десятом классе, Люда или Лиля
потом они лежали и курили
потом – непроницаемый туман
далёких солнц отравленные стрелы
влетают в окна дома престарелых
и что-то там внутри перегорело