Извини, не знали (Господи, ну и рожи!),
что придёт хозяин, мы ведь и сами тоже
из иного мира. Нет здесь твоей любимой –
мы её спугнули, а егеря убили.
Он стоит, не верит. Что они понимают?
В голубое небо смотрит и улетает.
И ложится снова, жухлой шурша листвою.
И стучится птица в сердце его пустое.
Выбор
Вот город Икс, а это город Игрек.
В каком из них ты жить хотел бы, мальчик?
Смотреть в окно, как проплывают титры
осенних листьев под дождём прозрачным;
ходить на службу, примерять личины,
в итоге сесть на антидепрессанты…
Ты будешь представительным мужчиной,
цитирующим Троцкого и Сартра,
остановившись в выборе на Игрек;
в Икс – неказистым, малогабаритным,
влюблённым в укротительницу тигров.
Смотри в окно, как проплывают титры
осенних листьев или снежных хлопьев,
как муравьи бегут по тротуарам,
автомобиль проносится галопом,
и женщина с искусственным загаром
за сигаретой курит сигарету,
у магазина обувного стоя.
А крикнешь ей: «Иди домой, Джульетта!» –
такую мину женщина состроит,
что думаешь, гори оно огнём всё!
Летят в сугробы пурпурные листья.
Зима бинтует раненую осень.
В Икс входят тигры, в Игрек – маоисты.
Болезнь
Мальчугану снятся корабли,
острова сокровищ, каннибалы,
звёзд голубоватые рои,
джунгли, опоясанные алой
дымкой, налетающий зюйд-вест.
Мальчик просыпается внутри сна,
в облаках витает, плохо ест
и на старших смотрит с укоризной.
До чего же скучные они:
дом, работа, возятся ночами…
Никогда не вырасту и ни-
кто не помешает мне отчалить
на пиратском хищном корабле
с чёрными невольниками в трюме,
лазерною пушкой на корме
и мартышкой мачтовой…
Сгорю я –
бредит мальчик – в утренних лучах;
засыпает крепче, чем обычно.
Переводит время на врача.
Переходит с детского на птичий.
Только детские книги, и те
не хочу раскрывать, если честно.
Только молча сидеть в темноте,
не сходя по возможности с места.
Только слушать: гудят провода,
листья с криком катаются в корчах,
и бежит дождевая вода
по дрожащей трубе водосточной.
Только детские книги, ага.
Начитался всерьёз и надолго.
Бьёт в избушке садистка Яга
кочергою несчастного волка.
Спит царевна в хрустальном гробу,
а проснувшись, на веник садится,
вылетая в такую трубу,
что гнедой каменеет под принцем.
Надавали Емеле лещей:
«Вот тебе говорящая щука!»
И хохочет за лесом Кощей,
смертоносные иглы нащупав…
Помнишь, мама, в далёком году
был я тощеньким злобным волчонком?
Всё качался в глубоком аду
на качелях, придуманных чёртом.
После дождя
После дождя небо лежало в лужах,
листья, дрожа, падали с мокрых веток;
в жёлтых глазах их обозначался ужас
перед распадом.
Шумные малолетки
фрика из сто двенадцатой обступали.
Главный злодей всё скалился: «Коротышка,
видно, твои родители плохо спали,
а поутру потрахались, вот и вышло
чудище-метр с кепкой. Бабло принёс-то?»
Фрик головой кивал, улыбался жалко.
Фрику хотелось стать с душегуба ростом,
сбить с него спесь, вместо того чтоб жаться
и лебезить… Не унывай, ботаник,
мокрым лицом в листьях гниющих лёжа.
Сплюнет злодей, пнёт напослед, отстанет.
Мать из окна крикнет: «Домой, Серёжа!»
Учитель круг горящий чертит,
рисует звёзды на доске
и говорит: «Смотрите, черти,
как мир висит на волоске;
как гнётся тополь заоконный,
как самый первый ученик
пускает в будущее корни
и облетает в тот же миг.
Вы думаете, это шутка,
пустые праздные слова,
но преисподняя маршрутка
уже спешит из пункта А.
Её водитель – рыцарь крести -
вращает руль туда-сюда.
Она практически на месте».
Учитель пишет: «До свида…»
Кричит: «Гори оно огнём всё!»
Хохочет, мел в руке кроша.
А мы сидим, не шелохнёмся,
боимся думать и дышать…
Вползают в окна змеи улиц.
Снег пробивается сквозь смог.
И непонятно, по кому из
звонит простуженный звонок.
За школой начинались пустыри,
где вы играли в «море раз-два-три,
замри, умри, убейся, успокойся».
Ты точно помнишь: первым замер Костик
с членистоногой немочью внутри.
Наташа вышла замуж, вышла в сад
в предместье Карфагена или Сард.
Сама не знает, что случилось с нею,