бессмертному, прости, по барабану».
Мы выпили, решили закусить.
Забомжевав, скитались по России.
В иные дни случалось и просить,
но воровали чаще, чем просили.
Выпил парень, поехал в Иваново
да влюбился там в деву-лису.
Завлекла к себе в спальню она его,
расплела накладную косу;
рыжеватою шерстью покрылась вся,
зубы щёлкают, морда остра.
Взвыл любовничек, к выходу кинулся,
рухнул на пол, дышать перестал.
Вот очнулся в лесу заболоченном:
где бумажник? Бумажник тю-тю.
В череп будто бы гвозди вколочены,
а рука превратилась в культю
левая, а дрожащею правою
чертит парень невидимый крест.
В океане забвения плавая,
надвигается город невест -
крыши красной посыпаны паприкой,
в подворотнях пульсирует снег,
и плетутся на ткацкую фабрику
безутешные толпы калек.
На дне
Дерево стало рыбой, а дождь кустом.
Дьявол пришёл и осенил крестом
спящего андрогина с лицом дракона.
Вывел старик на улицу паука.
На пауке – ошейник, а старика
кличут Фаддей Евграфович Никаноров.
Вот он идёт быстро ли, медленно
вниз головой на городское дно,
видит бомжей, демонов, проституток;
в правой руке топорщится мокрый куст,
в левой – в смоле и листьях, горька на вкус,
пляшет ставрида-рыба на ножках гнутых.
В чёрные дыры затянутые дворы,
радуются пришельцу. И комары
пьют его кровь, превратившись в продажных женщин.
Лает паук на кошаков и крыс.
И андрогин кричит старику: «Проснись!» –
даром что сам сновиден он и нездешен.
Плохая карма
Плохую карму выдали Ивану.
– Хорошие разобраны давно, –
сказали, покачали головами…
Сидят и наслаждаются кино.
Там пьяный батя мается в передней.
В светёлке акушерка мельтешит…
Родился Ваня дураком последним,
читает Ваня книгу Берешит;
хохочет, ничего не понимает,
болтается у чёрта на рогах,
коту сапог кирзовый предлагает,
хотя коты не ходят в сапогах.
А где-нибудь в Италии далёкой
грустит старик, похожий на бревно;
папаша Карло, карлик одинокий –
плохая карма, сразу видно, но
есть у Карлито странная картина,
на ней в очаг пихает колесо
кубический гомункул Буратино,
а в правом нижнем – подпись: «Пикассо».
– Продай, отец, – откроешь галерею!
Тебя бы, старый, Феликсом назвать!
– Тьфу, – отвечает, – уходи, еврей, а
тот натюрморт бесплатно можешь взять.
Мы искали, где собака зарыта;
землю мёрзлую рыхлили, копали.
Обнаружили пустое корыто,
рыбий остов и скелет аксакала.
Голем Павлович сказал: «Это Пушкин.
Ну, не собственной персоною то есть.
Но куда запропастилась старушка,
что пилила аксакала всю повесть?»
Мы продолжили копать за собаку,
долго, коротко ли – без передышки.
Извлекли на свет гомункула в банке
и раввина в пожелтевшей манишке.
Голем Павлович сказал: «Это брат мой,
не раввин, а тот, который гомункул».
Мы решили возвращаться обратно,
совершили небольшую прогулку;
в повторяющихся снах заблудились,
покатались на змее Зодиака,
но не вызнал до сих пор ни один из,
где зарыта эта ваша собака.
Сунь Укун говорит обезьянам: «Прощайте!» -
машет лапой косматой руки.
Эмигрирует в Штаты ли в поисках счастья
или едет в республику ШКИД;
или, может, чудовище злобное вертит
на трёх буквах, последняя – «ю».
«Подари мне, любимая, персик бессмертья, -
обезьяне своей говорю. -
Я хотел бы вонзить в золотистую мякоть
сладко ноющие резцы,
и, упав на траву, хохотать или плакать,
наполняясь энергией ци.
Сунь Укун испарился, а мы – ну ещё бы! -
остаёмся на птичьих правах
в этих вечнозелёных прекрасных трущобах
без царя в золотых головах».
Было душно. Пел пернатый кантор
всей своею маленькой душой.
День перевалил через экватор
и на понижение пошёл.
Воздух плотной плёнкою казался.
Над асфальтом поднимался пар.
Гладил мальчик солнечного зайца
на веранде. Рядом мирно спал
молодой ретривер золотистый
и во сне рассматривал кота.
Кот же на рыбалку шёл, светился,
выпускал колечки изо рта.
В лапах – трубка, удочка, ведёрко…
И уже как будто не во сне
тёрли духи облако на тёрке,
чтоб летел на землю мокрый снег.
Замолкала птица, без оглядки